Пролог

Вам кажется, что мир на пороге энергетического кризиса? Это вам просто не случилось пожить в мире, где "энергия" есть синоним "чья-то жизнь". Вот там действительно кризис так кризис!

 

– Что было после?

– После чего, сеньор?

– После того, как вы нашли сожженных людей, – уточнил судья.

– После этого мы похоронили останки, как и положено добрым католикам.

– Даже если останки эти принадлежали дикарям, погрязшим в язычестве?

– Позвольте мне повторить, что несмотря на отсутствие одежды, тела умерших очевидно принадлежали европейцам.

– Откуда это знание? – судья поднял взгляд и буквально прошил свидетеля вопросом.

– Я уже имел честь рассказать высокому суду, что до морской карьеры занимался лекарством в Новом свете. Поверьте старому медику, я способен отличить останки добропорядочных европейцев от останков погрязших в язычестве дикарей. Даже если тела обожжены до полной неузнаваемости.

Судья отвлекся на ассистента, подавшего председательствующему еще какой-то документ. Положив лист прямо перед собой, его превосходительство внимательно прочитал немногословную, видимо, записку, после чего снова обратился к свидетелю.

– Хорошо, оставим в покое души этих несчастных и то, как вы о них позаботились. Расскажите в подробностях то, что последовало далее.

– Да, ваше превосходительство, – свидетель уважительно склонил голову. – Я расскажу все, что видел своими глазами и что слышал своими ушами, и пусть назовут меня лжецом и осудят со всей строгостью закона, если я что-то где-то сознательно утаю.

Зал неодобрительно зашумел. Заседавшие здесь люди опытные, и отлично знают, что подобного рода вступления звучат в десяти случаях из дюжины не означают, что сказанное является истинным. Более того, подобного рода публичные словоизвержения служат по обыкновению прямо противоположной цели – запутать высокий суд и лишить беспристрастности. Тем не менее, председательствующий не счел заявление свидетеля обидным или излишним и сделал приглашающий жест рукой, повелевая говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Сия формулировка, свойственная скорее британскому суду, чем испанскому, впрочем, осталась без должного внимания со стороны свидетеля.

Тот сглотнул и продолжил свой невероятный рассказ.

– И тогда мы похоронили всех заживо сожженных, хотя видит Господь, некоторые из нас готовы были в панике покинуть остров, нежели выполнять свой долг по отношению к душам погибших ужасной смертью. Я говорю о этом, ваше превосходительство, ибо никто, даже самые неразумные в военном деле, не сомневались, что останки принадлежат убиенным чьей-то дурной волей. Огонь сильно изглодал тела, но позы, в которых находились трупы, говорили нам, что люди горели заживо, будто облитые жидким пламенем. Среди нас был один житель Вальядолида, в детстве переживший пожар шестьдесят первого года. Он рассказал нам, что подобного рода позы характерны для трупов, которые обгорели в одночасье. Так бывает, когда на человека выплескивается горящая смола – например, при пожарах в портовых складах.

– Ближе к делу, свидетель.

– Да, ваше превосходительство. Так я к чему клоню, что все погибшие в огне, несомненно, были умертвлены чьей-то злой волей. Облиты каким-то жидким огнем, я думаю. Мы позаботились о них, захоронив в общем кургане и отметив его каменным навершием. Его легко найти, и при необходимости…

– Довольно об этом, – нахмурился судья. – Расскажите же, наконец, что было потом.

– Потом мы направили людей на поиск местных дикарей, чтобы расспросить их, слышали они что-нибудь или нет.

– И?

– Мы не обнаружили диких поселений, ваше превосходительство. Но зато нашли несколько семей, проживавших недалеко от Губернаторской гавани. Увы, это дальше, чем то, откуда можно было бы услышать вопли заживо сгораемых. Никто из дикарей не сказал ничего стоящего, однако нам показалось странным, как они вели себя, узнав, что мы обнаружили обгоревшие трупы.

– Вы показывали дикарям убитых?

– Нет, ваше превосходительство. К тому моменту, когда мы добрались до местных, работы по созданию могилы уже закончились. Но я уверен, дикарям было не впервой видеть обгоревших людей. Они явно боялись кого-то, кто сжигает людей заживо.

– И кто же этот кто-то? – недоверчиво хмыкнул судья.

– Они не говорили об этом, ваше превосходительство.

– Ясно, свидетель. Займите свое место в зале. Для дачи показаний вызывается…


Процесс шел уже четвертый день. Родольфо Ерреро сбился со счета докладам, наблюдениям, документам и свидетельствам. Несмотря на традиционный для любого дела разброд в свидетельских показаниях и порядочный сумбур в записях, дело оказывалось весьма однозначным: кто-то в колониях занялся целенаправленным уничтожением белых. Причем под раздачу попадали не только фактические владельцы острова, но и португальцы, и голладцы, и даже французы – те из них, конечно, кто в свое время присягнул королевской короне, по своей ли воле или нет, и работал на благо Испании.

Ерреро выслушал несколько докладов, согласно которым выходило, что неведомый враг ополчился на истинных сыновей матери Церкви – монахов, лекарей-священников и прочий клириканствующий люд. Другие свидетельства показывали, что невиданный злодей сжигает только солдат и не трогает тех, кто не носит формы и оружия. А предыдущий свидетель клялся и божился, что самолично видел в жертвах подростков и даже детей – видимо, из числа корабельных юнг, с кораблями заходящих на этот проклятый остров.

Вот уже больше семидесяти лет, как никто не слышал ни о каких поселениях на этом диком, причудливо вытянутом узком острове Новой Испании. С тех пор, как последних местных жителей вывезли с Эльютеры на работы Эспаньолу, остров числился необитаемой испанской территорией. Несколько десятков семей аборигенов возле порта – не в счет. Однако нате ж – кто-то из местных открыл охоту за белыми. Неудивительно, что те из колониальных вельмож, кто еще оставался вне опального взора Фелипе Третьего, посчитали необходимым срочно разобраться с «карибскими сжигателями». Тем более сейчас, когда в Каталонии полыхает пожар беспорядков и король очень остро воспринимает все, связанное с огненной стихией.

Ерреро вышел из здания городского суда, держа под мышкой папку с теми документами по делу, которые вызывали у него живейший интерес. Среди того бреда и домыслов, которыми с его превосходительством делились свидетели и фигуранты дела, случилось некоторое количество здравого смысла. И самое интересное, что почти все наиболее здравые наблюдения исходили из уст того, кого призвать для дачи показаний было решительно невозможно вот уже два года подряд. Все объяснялось просто: Соледад Агилар появлялся в метрополии лишь тогда, когда это было ему выгодно. Кому именно? Да кто разберет? То ли доблестному капитану флота Испанской короны, то ли отъявленному пирату и работорговцу. Тем более Агилар не спешил показываться в местах, где непонятно, что случится уже завтра. А королевство сегодняшнего дня, к сожалению, напоминало именно такую территорию. Каталогия горит в мятежах, при дворе ходят слухи о все более и более плохеющем здоровье владыки, отосланный в Чехию Спинола рапортует о разгроме протестантской унии, но при этом почему-то умалчивает о судьбе разбитого чешского войска (что, скорее всего, говорит о продолжении кампании фельдмаршала фон Тилли и сопутствующих расходах на содержание воинства Спинолы). И на фоне всего этого безумия – распишитесь! – начинается непонятное брожение в карибских колониях.

– Сеньор Родольфо Ерреро? – послышался голос позади, и судья обернулся.

К нему по парадной лестнице городского суда спешно спускался, почти сбегал молодой человек в угольно-черном наряде – не настолько мрачном, чтобы вызывать неприязнь, но демонстративно строгом, словно в насмешку отрицающим все ценности классической испанской моды. Широкие, но лишенные формы, чуть ли не мешковатые кальсес придавали бедрам нездоровую худобу, повторяла их и корпезелло – как антрацитово-черным цветом, так и слишком уж свободным покроем рукавов. Хубон же, демонстративно лишенный вышивки или шнурования, не содержал ни одной вкладки, а ниже груди был нетрадиционно подтянут, из-за чего мужская фигура своим плоским животом напоминала то ли юношескую, то ли женскую. Невысокие остроносые сапоги мягкой кожи и напрочь отсутствующий воротник завершали противоречивый облик молодого человека.

– Сеньор Ерреро? – повторил странно одетый мужчина.

– Да, это я, – судья остановился на нижней ступени и, как ему показалось, с достоинством кивнул. – Чем обязан и с кем имею честь разговаривать?

– Меня зовут Серхио Круз, – представился молодой человек. – У меня к вам очень важное дело, ваше превосходительство.

– Оставьте обращения для зала суда, – поморщился Ерреро. – Вне храма справедливости я просто сеньор Ерреро.

– Буду знать, сеньор Ерреро. А теперь не соблаговолите ли вы уделить мне немного времени? Это действительно важно.

– Прямо здесь?

Родольфо окинул взглядом не самую чистую, в общем-то, улицу, на которую выходил фасадом упомянутый «храм справедливости». Стоять на нижней ступени подъезда и выслушивать «действительно важные» новости ему совершенно не хотелось. Кроме того, плечо жгла папка с документами, которые Ерреро остро желал отсмотреть не позднее, чем до темноты. То есть в ближайшие три-четыре часа.

– Конечно же, не прямо здесь, – Серхио улыбнулся. – Если сеньор соблаговолит сопроводить меня в хорошее, освещенное место. Там сеньор сможет выслушать то, что я имею ему сказать, а кроме того, там он сможет без помех познакомиться с теми документами, которые в нарушение процедуры делопроизводства вынес из здания… храма справедливости.

Ерреро не позволил себе не заметить ехидной колкости наглеца и уже было собрался дать тому отповедь, но одетый в черное молодой человек, разом сбросив напускное веселье, положил руку на плечо судьи и неожиданно строгим голосом произнес:

– Вы пойдете со мной, сеньор Ерреро. Дело слишком важное для того, чтобы обучать меня манерам.

– Что? – Родольфо даже поперхнулся от такой наглости.

– Дело. Слишком. Важное. – По словам повторил молодой человек. – Настолько важное, что вы, судья Родольфо де Альварес Ерреро, пойдете со мной. Хотите или нет.

Родольфо был полон желания послать наглеца к чертям и вызвать судебную стражу, благо что до солдат было не больше десятка пасо, но одетый в безобразный черный костюм мужчина железной хваткой взял Ерреро за руку, свободная же его ладонь, словно в дружеском объятии, легла на спину, прямо под лопатку судьи. Несильный, но острый укол нельзя было ни с чем перепутать – задумай Ерреро позвать на помощь, жизнь его оборвалась бы сиюминутно. Невероятная силища назвавшегося Серхио Крузом просто поражала – сжатая им ниже плеча рука уже начала онемевать.

– Мы поняли друг друга? – улыбнулся юноша, делая акцент на слове «друга».

Ерреро сжал челюсти и прошипел что-то типа «пойдемте». Хватка Серхио чуть ослабла, и молодой человек убрал смертоносную ладонь со спины Родольфо. Правда, он по-прежнему держал судью за руку – слишком крепко для того, чтобы можно было быстро освободиться.

Идти пешком долго не пришлось. Едва они завернули за ближайший угол, как Серхио резко свистнул, и из одного из боковых ответвлений, с трудом выворачивая на улицу, выехала скромная черная карета с простым прямоугольным кузовом. Пожалуй, было бы правильнее назвать ее крытой тележкой, если бы не хорошие рессоры и упряжка из четырех лошадей – для столь маленькой повозки явное излишество.

– Занимайте место, сеньор, – Серхио открыл необычайно толстую глухую створку. – Нам ехать недалеко, но крайне желательно делать это быстро и по возможности незаметно.

Родольфо забрался в карету, молодой человек последовал следом.

Изнутри экипаж производил куда более приятное впечатление. Неплохая набивка вполне мягких сидений, бархатная обшивка внутренних стенок… И ни одного окна. Свет вовнутрь проникал исключительно через небольшой вырез в потолке, почему-то прикрытый металлической решеткой со скошенными, словно закрученными поперечинами. Едва Серхио с лязгом механического запора закрыл за собой створку, как внутренний объем экипажа тут же погрузился в темноту.

– Не беспокойтесь, сеньор, – произнес в момент ставший невидимым молодой человек. Его темная одежда просто растворилась в полумраке. – Это для нашей с вами общей безопасности.

– До встречи с вами мне ничто не угрожало, молодой человек.

– Именно потому, что мы с вами встретились, нам и стоит теперь особенно трепетно отнестись к своим жизням.

– Вот даже как?

– Именно так, Родольфо. Впрочем, причиной тому вовсе не само наше знакомство, а то дело, которое вы расследуете. Есть основания полагать, что оно интересует весьма опасных для короны людей, и нам бы очень не хотелось, чтобы они встретились с вами первыми.

Ерреро хмынул. Он был уверен, что ничего из того, что могло заинтересовать «весьма опасных для короны людей» в этом деле не было и быть не могло. Во всяком случае, исходя из доступных ему документов.

Между тем, карета двинулась. Всхрапнули понукаемые лошади, и экипаж, медленно набирая скорость, покатился по улице. Ерреро не разбирался в повозках, но даже ему показалось, что для столь небольшой кареты она движется как-то слишком уж вальяжно: медленно и с удивительной плавностью.

– В стенах и дверях кареты – стальные листы в четверть пульгады толщиной, – сказал Серхио. – И крыша с листами в одну восьмую. Собственно, поэтому карета и такая тяжелая. Зато не боится выстрела из пистоля с пяти шагов.

– Вы кого-то боитесь?

– Я нет, – голос из темноты, казалось, смеялся. – Но по долгу службы обязан проявлять предусмотрительность. В данном случае предусмотрительность – это привезти вас в целости и сохранности. Поверьте, мы и так слишком сильно рисковали, давая вам целых четыре дня вести следствие по этому делу.

– Вообще-то, это моя обязанность, – не без неудовольствия сообщил Родольфо. – И кроме того, я не понимаю, что такого смертельно важного здесь, в столице королевства, может быть в рядовом колониальном деле.

– Совсем скоро вы обо всем узнаете, – донеслось из темноты. – Да помилует нас Господь, никому из фигурантов моего расследования еще неизвестно о вас и о вашей роли в этом, как вы говорите, рядовом колониальном деле.


===

Пасо – старая испанская мера длины, равная 1,39 м.

Пульгада – старинная испанская мера длины, равная 2,3 см. Соответственно ¼ пульгады примерно равны 0,6 см.

===


Ерреро знал этого человека. Слава Господу, никогда не доводилось еще встречаться с глазу на глаз, но личность сия, весьма приметная, была хорошо известна мадридскому судье. Как, впрочем, и любому, кто хоть мало-мальски интересовался делами королевского двора. Ерреро не то, чтобы интересовался, просто по долгу службы приходилось много общаться с теми, кто мог рассказать и охотно рассказывал о перипетиях королевской и околокоролевской жизни.

То есть да, Ерреро отлично знал этого человека, кто он такой и как его зовут.

Франциско Гомес де Сандоваль-и-Рохас в умах просвещенной публики слыл богобоязненным и благочестивым государственным деятелем. Богобоязненность привела его под кардинальскую мантию и обеспечила покровительство самого Папы, ценившего верных делу Господа аристократов, а благочестивость отдалила от короля и крайне затруднила светскую жизнь де Сандовалю, герцогу Лерма. Впрочем, это не мешало ему вести вполне себе светскую жизнь, покровительствуя искусствам и накапливая состояние, которое мало кому удавалось даже представить в уме, не то, чтобы сосчитать.

Точно так же, по долгу службы, Ерреро приходилось слышать кое-что о не слишком уж и тайных светских делах герцога, и каждый раз судья мужественно старался забыть услышанное. Иногда получалось, но чаще нет. Именно по этой причине Ерреро старался не смотреть на тусклую, угасшую физиономию де Сандоваля, и в полном-то здравии и зрелости не блещущую харизмой, а сейчас, в старости, просто пугающую своей бледностью и безжизненностью.

Впрочем, герцог Лерма по-прежнему оставался одним из самых влиятельных людей Испании, и даже отлучение от двора не сделало этого человека менее опасным. А де Сандоваль, безусловно, оставался очень опасен для своих недоброжелателей и столь же благосклонен к тем, кого считал соратниками или хотя бы искренними и преданными льстецами. Ерреро не числил себя ни в числе тех, ни в числе других, да и недоброжелателем не был. Поэтому так и не выработал для себя правильной позиции в приветствии с герцога, обойдясь вполне нейтральным, но длительным полупоклоном. Эдакий компромисс между преклонением колена перед высшим иерархом церкви и коротким, но искренним, представлением перед королевским вельможей.

Серхио Круз, чьими стараниями Ерреро добрался до личных апартаментов его светлости герцога, молча встал у двери кардинальского кабинета: весьма скромного для государева человека, но слишком вычурного для божьего слуги. Полноростовые портреты знати и церковных деятелей в золоченых рамах, изысканная венецианская мебель, тяжелые гардины королевского бархата и роскошное кресло никак не подобали обстановки кардинальского святилища. С другой стороны, простая, если даже не простецкая одежда, отсутствие драгоценностей, пренебрежение гримом и услугами цирюльника, а также аскетически пустой рабочий стол Лермы, лишенный даже минимума документов, говорили, что чиновник из герцога примерно такой же необычный, как и богослов.

– Подойдите ближе, юноша, – проскрипел герцог. Голос у Лермы был под стать отталкивающей внешности: старческий, сбивающийся на хрип и оттого весьма некрасивый. Не было в нем и внутреннего стержня – герцог вещал с неохотой, словно по обязанности.

Ерреро сделал три шага вперед и остановился в двух пасо от края стола, попутно отметив, что назвать юношей сорокалетнего мужчину – это нужно иметь определенное чувство юмора. Впрочем, по сравнению с дряхлым кардиналом вполне подтянутый и моложавый Ерреро и в самом деле мог сказаться совсем еще юнцом.

Де Сандоваль внимательно оглядел своего визитера. Взгляд у старика был мутный, неприятный, бегающий – совершенно не такой, которым буквально насквозь пробивал собеседника кардинал Франции. Ерреро как-то раз бывал в Париже, и хотя самого Ришелье ему увидеть не удалось хоть бы и мельком, слухи о полном сил, энергичном и решительном французском кардинале впитывал жадно – ему, законнику и судье, импонировала страсть герцога Ришелье к формализации отношений церкви и государства. Ерреро не без оснований считал, что совсем скоро, буквально не позднее, чем через пять-десять лет Людовик сделает госсекретаря полноценным королевским министром. И это будет, пожалуй, самым значительным событием для Франции за последние полсотни лет и еще лет на тридцать вперед. И слава Господу за это. С французами у Испании, наконец, хороший и, надо полагать, долгий мир.

К превеликому сожалению, Испанской короне так и не досталось ни энергичного молодого Людовика, ни проницательного и мудрого духовного его наставника. В личности кардинала Его Величества короля Испании и Португалии Филипе не наблюдалось ни мудрости, ни проницательности. Только усталость от бесконечной покупки друзей и оплаты по факту устранения недругов.

– Я не буду спрашивать, хотите ли вы стать богатым и знаменитым, – произнес Лерма. – Ответ очевиден, что бы вы не произнесли вслух. Я спрошу о другом. Хотите ли вы стать одним из самых могущественных людей Старого света?

– Простите, ваша светлость, я не…

– Да все вы понимаете, – отмахнулся герцог и зашелся в сухом, старческом кашле. Словно по волшебству из-за одной из гардин проявился слуга-мавр и передал старику лекарский пузырек. Лерма сквозь кашель выпил снадобье. Судя по безобразным подтекам с губ, снадобье было багряно-красным. Ерреро даже на миг показалось, что у герцога пошла ртом кровь, но нет – все-таки это было ярко-красное лекарство.

Осушив пузырек, Лерма отдал его слуге, и чернокожий мгновенно исчез там же, откуда появился.

– Старость не обманешь, молодой человек, – поучительно заявил Лерма. – Даже… Впрочем, об этом позже. Итак, вы хотите стать одним из самых могущественных людей Европы, судья Родольфо?

– Если это будет угодно Господу, – Ерреро чуть склонил голову. – И, конечно, во славу короне Испании, ваша Светлость.

– Испания, – буркнул Лерма, будто сплевывая горькие остатки лекарства. – Испания вернет себе могущество, безусловно. Но вы мелко мыслите, молодой человек. Не надо тратить мое время. Или вы сейчас же соглашаетесь на мое предложение, и через двадцать лет будете иметь все и даже больше, или же тотчас убираетесь вон – и я сделаю так, чтобы ваша старость где-нибудь в живописном уголке Валенсии была обеспеченной и безбедной. В обмен на ваше молчание, разумеется.

Ерреро вовсе не собирался уходить со службы. И до старости, как ему небезосновательно казалось, было еще далековато. Однако герцог Лерма не кидает слов на ветер, в отличие от денег. И что-то в интонациях старого кардинала судье очень не понравилось.

– Я рад и горд служить Церкви и Королю, – произнес Ерреро. – Но с вашего милостивого позволения все-таки хотел бы делать это еще долго, а старость прожить, наоборот, как можно быстрее.

– Да вы остряк, – кардинал по-стариковски захихикал. – Уже поняли, что наш разговор останется в этих стенах, и я смогу проследить, чтобы так и случилось?

– Безусловно, ваша светлость, – кивнул Ерреро.

– И вы, как я понимаю, не готовы пожертвовать самой большой тайной в вашей жизни в обмен на обеспеченное безделье до самой смерти?

– Я судья, ваша светлость, – Родольфо позволил себе едва заметную улыбку. – И тайны есть моя работа. Вернее, их раскрытие. А если надо, то и хранение до лучших времен.

– Хорошо, молодой наглец, – произнес кардинал. Видимо, слишком смелая для судьи шутка не прошла незамеченной. Герцог потерял почти все зубы и львиную часть былого здоровья, но похоже, что слух в список старческих потерь Лермы не входил.

– Считайте, что вам сказочно повезло, и я беру вас на службу, – произнес кардинал.

– Рад служить Церк…, – повторил было Родольфо, но де Сандоваль не дал ему закончить верноподданническую фразу:

– Служить вы будете лично мне. Вы достаточно умны, чтобы понимать, что близость к опальному кардиналу – не лучший способ проявить преданность короне. Ну а что касается церкви…

Кардинал на секунду задумался, потом бросил еще один оценивающий взгляд на собеседника. Перекинул взор на застывшего изваянием Серхио, снова глянул на Родольфо.

– Пожалуй, мне будет весьма сложно объяснить соратникам и недругам, с чего бы это сугубо светский чиновник вдруг начал работать под дланью матери нашей Церкви, – произнес Лерма. – Решено. Отправляетесь на Эльютеру в том же качестве, в котором вы взялись за это дело. Но уже в составе моего отряда, с капитаном которого вы уже знакомы.

Кардинал поднял увитую распухшими венами старческую руку и довольно невежливо ткнул пальцем в молодого человека, «пригласившего» Родольфо на визит к кардиналу.

– Серхио, позаботься о том, чтобы наш новый дознаватель не знал ни в чем нужды. И конечно, расскажи ему о наших заклятых друзьях и тех их планах, которыми мы уже располагаем. Да, Серхио, уже можно. Я чувствую, наш молодой законник вполне готов хранить сколь угодно страшные тайны. Я чувствую, да…

С этими словами кардинал отвернулся и вяло позвал слугу по имени, которое Родольфо, склонившийся в церемониальном финальном поклоне, просто не расслышал. Но то, что это было имя – совершенно точно.

Покидали кабинет (один из многих, надо полагать) герцога они как раз в тот момент, когда из-за гардины появилась знакомая фигура чернокожего молодого человека. Ерреро успел заметить, каким внимательным и, вроде бы, даже просящим взглядом окинул слуга визитеров своего господина. Родольфо очень не понравился этот взгляд, поскольку ему ну никак не могло быть места в обители герцога де Сандоваля. Здесь, как и в королевском дворце, вообще не в ходу жалость и сострадание.

Page of

Please Login (or Sign Up) to leave a comment