И оживут слова, часть I

Так просто написать историю с оттенком драмы, придумывая все новые и новые испытания главным героям. Ведь они - всего лишь выдумка, строчки на бумаге. Но что если однажды, волей случая, ты сам превратишься в героя своего романа, а выдуманная жизнь вдруг окажется реальной, как и выдуманная смерть, и уже тебе придется делать выбор?
Предупреждение: здесь вы не найдете попаданства с внезапно открывшимися сверхспособностями, правителей, рухнувших к ногам героини после единственного взгляда на ее прелести, эльфов, друидов и прочего. Зато в избытке загадки, головоломки, переосмысление жизненных ценностей и многое другое. Ах, да, еще здесь есть любовь. Правда-правда. Там, под войной, интригами и прочим, закопан любовный роман. Мы с героиней в это верим.
18+ за жестокость

 

Глава 1

Скажи мне, Автор, кто я в этой саге?

Я на героя точно не похож.

Ты видишь только строчки на бумаге,

А я… ты знаешь, ненавижу ложь.


Я не хочу терпеть несправедливость,

Я злюсь, когда мой враг на шаг вперед,

Я не люблю твою дурную милость,

Ведь за нее опять предъявят счет.


Ты чью-то смерть, не думая, опишешь –

Опишешь и забудешь до поры,

А мне ведь после с этим жить, ты слышишь?

И выжить, и не выйти из игры…


Ответь же мне! А впрочем, нет… помедли.

Рассвет написанный немыслимо хорош.

Мне это утро вдруг почудилось последним…

Не отвечай – боюсь, опять соврешь.


Мою усталость перепишешь в смелость,

И я, конечно же, не поверну назад…

Но знаешь, Автор, мне бы так хотелось

Хотя бы раз взглянуть тебе в глаза.


Когда бессильно ветер треплет стяги,

Когда дрожит у уха тетива,

Ты видишь только строчки на бумаге…

Смотри теперь, как оживут слова.


«Солнце поднималось над Стремной, как и сотни лет назад, все так же играя на быстрых волнах. Оно золотило верхушки деревьев и пики сторожевых башен. То тут, то там слышались привычные звуки: крик петуха, звон колодезной цепи, скрип петель и половиц, негромкие голоса. Город просыпался, готовясь к новому дню. Новому дню новой жизни».


***


Все началось с идеи написать книгу. Это не было целью всей моей жизни, более того, я была совершенно уверена, что из этого вряд ли что–то получится, и уж точно я не собиралась верить человеку, однажды сказавшему мне, что это непременно нужно сделать, однако я решила, что это неплохой способ развлечься, чем-то занять одинокие зимние вечера и отчасти спрятаться от реальности. За окном метель и грохот большого города, а там, в выдуманном мире, тепло и так, как хочется только тебе. А еще это ведь все не по-настоящему: можно сколько угодно играть в этот мир, выдумывая героям страдания, переживания, опасности. В конце концов, они всего лишь символы на экране монитора.

Кроме того, оказалось приятно просто мечтать вот так, с размахом. В обычной реальности, когда тебе двадцать четыре, жизнь уже более или менее похожа на черновик твоего будущего. Ты больше не мечтаешь о бескрайних космических просторах и белых пятнах на карте мира, зато можешь с уверенностью сказать, как все будет развиваться дальше. Если рядом есть тот, кто нужен, способен понять и наполнить твою жизнь, то ты непременно выйдешь за него замуж, родишь ребенка, окончишь институт и пойдешь работать по специальности, просиживая дни в душном офисе и считая часы до окончания рабочего дня. А потом дом – уютный, теплый, с детским смехом и привычными заботами.

Но иногда человека рядом нет, и мечтать о нем как-то глупо, потому что принц на белом коне остался в детской сказке, и он совершенно точно не ездит в метро. Или ездит, но не по твоей ветке. Иначе как бы ему удавалось в течение стольких лет проезжать мимо?!

В выдуманной же истории нет ничего невозможного, и все живет по твоим законам. Поэтому однажды я придумала мир. Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что это был не совсем мир, а лишь маленькая его часть – город, где будут жить выдуманные мной герои. И в тот момент мне даже не пришло в голову, что это мир придумал меня и записал в свою книгу чернилами, очень похожими на кровь.

***


«– Деда, а почему наш город называется Свирь? – мальчик лет шести отбросил в сторону пучок травы, которым до этого натирал деревянную плошку, утер рукавом вспотевший лоб и посмотрел на белолапого щенка, грызущего кость неподалеку.

Его дед, чинивший упряжь, некоторое время молчал, пытаясь поймать ускользающий ремешок подпруги и соединить его с новым. Поймал, закрепил, улыбнулся: все-таки есть еще сноровка, хоть глаза уж не те.

– Потому что строили его люди, пришедшие с Севера.

– Из-за моря? – ахнул малыш, вмиг позабыв о щенке.

– Из-за моря, – медленно повторил дед, оглядывая работу. – В год Большой войны. Укреплением он был, Малуш. Надежным укреплением. Запасы еды здесь сберегали, приют тем, кто без дома да без защиты остался, давали. Да сигналили судам, что по реке шли. Вестовой огонь отсюда путь брал.

– А вестовой – это какой же? – малыш пододвинулся ближе и устроился поудобнее. Обычно дед был немногословен, но уж если что-то рассказывал, то так интересно, что дух захватывало.

– Ходоки сюда шли с вестями с внутренних земель. Оно же видишь как, – старик отложил подпругу в сторону и взялся за следующую, – город-то наш один-единственный на пути вглубь земель стоит. Пройдешь мимо него, считай, что всю землю нашу захватил.

– Да неужто нашу землю захватить можно? – засомневался малыш. – Вон она какая большая. И воинов у князя тьма…

– Воинов-то тьма. Да как их, воинов, вовремя-то упредить? Да соседей? А княжеские суда, с северным людом уговор заключившие, вести те получали. И сами передавали. Кому голубя почтового отправляли, кому факелом знак. Сколько благодаря тем вестям люду спаслось, один Перун знает. Только добра много земле этот город принес. Да и не раз он на защиту ее вставал. Башни-то видишь какие? Еще с тех времен. Да ворота, да река быстрая. Говорят, ни разу враг в наш город так и не ступил. И мимо не смог пройти. Все в водах Стремны сгинули.

Старик надолго замолчал, глядя куда-то поверх плеча Малуша: то ли на башню, возвышавшуюся над деревьями, то ли на облака, потихоньку затягивавшие небо. Внук поерзал от нетерпения и когда совсем уж было решился поторопить, дед снова заговорил:

– Название-то у него другое было. На северном языке. Но трудное оно для нашего слуха, мало его кто запоминал-то. А Свирь – оно понятней.

– А где же теперь те люди?

– Северяне-то? Домой они ушли, Малуш. Домой… Как птице-то без гнезда? Так и человеку без дома невмоготу. Уходили они от войны со своих земель, а здесь, в наших землях, война их еще страшнее захватила.

– Почему страшнее?

– Потому что чужая она для них была, война-то. Не за свою землю гибли, а за наших князей. И ушли те, кто уцелел, а город остался. Добротный они город построили. Сильные мастера были».


***


Поначалу меня не удивляло то, что сюжет возникал словно из ниоткуда. Имена, образы, очертания древнего города – все проступало в сознании, как на проявленной пленке. Позже я пыталась понять, почему именно эти имена или названия, откуда взялись эти люди и почему они ведут себя так, и не могла найти ответа. Словно кто-то нашептывал, а мне оставалось только записывать эти странные знакомо-незнакомые сцены. Через какое-то время мне стало казаться, что я знаю Свирь чуть ли не так же хорошо, как свой родной двор. Знакомыми были чисто подметенные улочки, запах леса, шум реки за высокой крепостной стеной. Вдруг выдуманная история стала почти реальностью. Во всяком случае, настоящим миром, который где-то существует. Иногда мне казалось, что я заблудилась между этими мирами, а порой чувствовалось, что мое место там – в городе-воине, обрывающемся в холодную воду и окруженном высокой бревенчатой стеной. Казалось, что я чувствую запах древесины и смолы, слышу шелест леса, и лай собак – грозы местных волков – высоких в холке, на крепких лапах, чьи предки были завезены с неведомого севера. И все сложнее было возвращаться в реальность.

Город словно манил, запутывая в своих улочках и дурманя запахами трав. Но в городе ли было дело? Сейчас я могу точно сказать – нет.

***


«Воевода Радимир ступил на родную землю. Целых два года не было его у этого берега. Две зимы пережила его милушка, его любимая Златка, здесь без него, две весны встретила. Вернешь их теперь разве? Каждую слезинку, каждую бессонную ночь не перечеркнешь, не забудешь. А уж сколько седых волос добавилось матери, да что творилось с бедной Всемилушкой, кровинушкой родной, даже думать было боязно.

Одна радость – не зря поход был. Не только славу он принес – спокойствие в родную землю. Может, теперь придет мир хоть на короткое время, и забудут дорогу к родному берегу проклятые квары? Сильно потрепала их княжеская дружина, где среди прочих были и воины Радимира. Верно, нескоро оправятся. Вот только невозможно извести их навсегда. Как изведешь того, у кого дома нет? Чем припугнешь? Это каждый воин Радимира в уме дом держит: кто жену, кто мать, а кто суженую, и страшно за них – мочи нет. А этих ничем не напугаешь. Жжешь корабли, топишь – так новые приходят. Они и к берегам-то только для разбоя пристают. Да такое после себя оставляют, что, раз увидев, ночами не спишь. Одно слово – нелюди.

Радимир первым сбежал по подставленному веслу и спрыгнул в холодную воду. Зачерпнул пригоршню, глотнул, умыл лицо. Дома.

Позади слышался плеск – то воины, не дожидаясь весел, прыгали в воду, поднимая тучи брызг, перекрикиваясь с теми, кто ждал на берегу. Два года ждал. Смех и радостные крики от того, что вернулись брат, отец, сын, жених, муж, смешались с горестными стенаниями горожан, чьи глаза не отыскали родных в прыгающих в воду людях. Из ушедших в поход четырех свирских лодий домой вернулась половина… И теперь два года надежд утекали слезами и причитаниями.

Последним на берег сошел чужеземец. Те, кто не успел разойтись, невольно задерживались взглядом на его непривычной внешности. Уроженцы здешних краев были высоки, статны и темноволосы, чужак же был невысок и тонок, как ивовый прутик, с волосами цвета сухой земли. Радимир обернулся и поманил чужеземца за собой. Значит, вот оно как. Сам воевода его зовет. Не рабом он приехал, выходит, – гостем».

Глава 2



Жизнь течет, дни сменяются днями,

Приучая к глухому покою,

Но порою тревожными снами

Ты бежишь темной, страшной тропою,


Дрожь по телу, и сердце на части,

Каркнет ворон в сплетении веток –

Ты вдруг видишь себя настоящим…

Только все исчезает с рассветом.



С погодой в тот день нам неожиданно повезло. Солнце наконец спряталось за облака и перестало бить по глазам и грозить всем и каждому солнечным ударом. Стало немножко легче, потому как тридцать пять градусов жары – это уж слишком. Особенно для меня. Но выбраться в отпуск удалось только в жарком июне, потому что одно дело ехать в одиночку, когда выбор времени и места зависит только от тебя, а совсем другое дело – компанией.

Мы собирались в поездку давно. Мы – это я и две мои школьные подружки. Как ни странно, поступление в разные ВУЗы не развело нас, как часто случается со школьными друзьями, хотя жизнь и внесла свои коррективы. Ольга получила диплом бухгалтера, и в ее жизни появились балансы и отчетность, от которых она из милого и нежного существа периодически превращается в автомат, отвечающий на телефонные звонки междометьями и фразами из серии «давай после двадцатого, а?», так что порой приходится составлять график встреч и созвонов с учетом сроков сдачи бухгалтерской отчетности. Ленка же незаметно превратилась в ведущего юриста крупной компании, а оборотной стороной высокой зарплаты стали бесконечные суды и тяжбы, отнимающие массу времени. Так что иногда она ворчит, что заработанные деньги некогда тратить. Но ворчит не всерьез – работа ей нравилась. Впрочем, как и моя – мне.

Родители прочили мне карьеру врача, и я послушно не представляла себя в какой-то иной сфере, кроме этой. Мама, папа, бабушки и дедушки с обеих сторон были врачами, и во мне неистребимо засело уважение к людям в белых халатах. Поэтому, сколько себя помню, подразумевалось, что я пойду по той же стезе. Но я семейных надежд не оправдала. Еще с детства меня мутило при виде больничных стен, а самая скромная царапина вызывала приступ паники. И все же химию и биологию в старших классах я учила исправно и даже посещала подготовительные курсы при медицинской академии. Но моей настоящей страстью стало изучение иностранного языка, и, в большей мере, это явилось заслугой преподавателя немецкого в старших классах, в которого тайно были влюблены все наши девочки. Моя любовь быстро переместилась с преподавателя на предмет. Не последнюю роль в этом сыграло то, что преподаватель был женат, а я с детства знала, что соседка тетя Зина встречается (о, ужас!) с женатым мужчиной и «это безнравственно и аморально», и с ней даже здороваться нужно быстро, не глядя в глаза, потому что «когда-то у дедушки была вот такая же бесстыжая аспирантка, и счастье, что твоя бабушка – мудрейшая женщина, а то и тебя бы, Наденька, не было». Эта житейская мудрость засела во мне намертво. Так что, даже став взрослой, я смотрела на мужчин с обручальными кольцами как на некие эфемерные существа без пола. Потому что – табу. Потому что по вине бесстыжих аспиранток и тетей Зин может не быть каких-нибудь Наденек, Коленек, или же они будут, но будут очень-очень несчастными.

А второй причиной, не менее важной, а, может, и более, стало то, что уже в том юном возрасте мое сердце было прочно занято соседским мальчишкой и так просто расставаться с объектом любви не собиралось. Хотя любовь была не просто смешной, она была хронически односторонней и за почти десять лет вылилась только в тонны наивных стихов, пару-тройку дневников с подростковыми переживаниями и вечер, о котором вспоминать до сих пор было стыдно. Объект моей неземной любви, кстати, благополучно поступил на лечебный факультет Медакадемии, а я экзамены не менее благополучно завалила. И, пережив цунами негодования от семьи: «И как можно было не сдать химию… А все потому, что нужно было не по дискотекам бегать, а за учебниками сидеть… Вся в отца – тот тоже со второго раза поступил…», я каким-то чудом отстояла свое право на выбор профессии. До сих пор не понимаю, как так вышло. Не иначе как родственники дружно решили, что на иняз я вовеки не поступлю, а значит, прилежно пойду сдаваться в Медакадемию на следующий год.

Но случилось чудо, и спустя пять лет я стала обладателем красного диплома лингвиста-переводчика. И вот уже несколько лет убеждалась в том, что мне несказанно повезло – провалиться на экзаменах и не стать врачом. Несмотря на то, что родители теперь ворчали, мол, пропадаешь на работе днями и ночами, молодая девчонка по командировкам да в чужой стране – в их поколении почему-то прочно сидел этот страх «чужая страна», – мне нравилась моя работа. Нравилось просыпаться в отелях, слышать чужую речь, понимать ее, пробовать местные блюда, смотреть спектакли и мюзиклы в оригинальных постановках. Я была довольна своей жизнью. С одним маленьким «но», о котором я предпочитала не вспоминать.

Собираясь в этот самый отпуск, мы с девчонками копили деньги, так, чтобы тратить их направо и налево, не задумываясь о целесообразности покупок – ну, понравилась эта каменная черепашка, и все! А что с ней делать? Да что угодно! Любоваться, например… – выбирали место отдыха, подгадывали время, чтобы совпали отпуска у всех троих. И вот, наконец-то! Свобода! Две недели ничегонеделанья. И девчонки все время рядом. И чувствуешь себя, как в школьные годы, когда без причины начиналось хихиканье, а головы сами поворачивались за красивыми мальчиками. Со стороны мы, наверное, походили на трех ненормальных, но нам было все равно. Мы давно не собирались вместе вот так – без причин и помех. Пожалуй, с самого выпускного, когда непривычные платья и прически делали нас похожими на праздничные портреты самих себя и казалось, что перед нами лежит целый мир – огромный, неизведанный – только руку протяни. Это было почти восемь лет назад. И вот сегодня мы снова втроем. Мы молоды, привлекательны, обеспечены… И все же за этими избитыми формулировками и старательными попытками построить карьеру угадывалась пустота. Потому что не семьями мы отдыхали и даже не парами – втроем. Это и было то самое маленькое, но существенное «но», о котором каждая из нас молчала.

В то утро мне не хотелось идти на пляж. Я устала от пассивного отдыха – тело требовало движения. Но на всех интересных экскурсиях мы уже успели побывать, поэтому программа на оставшиеся дни стала довольно однообразной. Я смотрела на серое небо сквозь пыльные жалюзи, вертела в руках Ленкины солнечные очки и думала, что неплохо было бы сейчас оказаться дома и написать хотя бы пару страниц. Во сне у меня выстроилась чудная сцена, а, как показывала практика, я точно ее забуду. Хоть срывайся в интернет-кафе. Я вздохнула. Мысли витали где-то там – в параллельном измерении, где существовал город-застава Свирь.

– Долго тебя еще ждать? – Ленка нетерпеливо притопнула в дверном проеме.

Ольга уже приставала к хозяйской псине, что-то ласково втолковывая под окном бедному блохастому созданию.

– Идите без меня, а? Мне что-то лениво.

– Подъем! Лениво ей! И так уже четыре дня осталось. Дома на диване наваляешься. Быстро-быстро!

Ленка была очаровательным хрупким созданием метр пятьдесят ростом, но, если ей что-то было нужно, с легкостью могла построить всех ровными рядами и заставить ходить по линеечке. Однажды увидев ее в суде при исполнении, я поняла, что противники бывают деморализованы по всем фронтам именно вот этим несоответствием формы и содержания: в хрупкой девушке сложно было заподозрить такой напор. Вот и я со стоном отлепилась от дивана и побрела к выходу.

Так мы оказались на пляже. С трудом отыскав относительно свободное место среди кучи поджаривающихся тел, девчонки побросали вещи и, не прекращая спор о ценности мужчин в нашей жизни, направились к морю. Я в дискуссии участия не принимала. Просто потому, что спор изначально был тупиковым. Задиристая Ленка звонко доказывала всегда спокойной и рассудительной Ольге, что в одиночку современной женщине гораздо легче, что мужчина – это тормоз карьеры и личностного роста и тому подобную феминистскую чушь. Причем сама не верила в это ни на секунду. И я, и Ольга это прекрасно понимали. Дело в том, что любовь всей Ленкиной жизни внезапно оказалась подлецом, который, узнав о ее беременности, «взял тайм-аут подумать», как он это назвал. Пока он думал, Ленка ребенка потеряла. Официальный диагноз – замершая беременность. Винить, вроде бы, было некого, но никто из нас не сомневался, что нервное напряжение того периода сыграло в этом не последнюю роль. Они расстались. Неземная любовь не пережила этого удара. А Ленка стала циничной напоказ. Ольга же, в противовес ей, оставалась нежной и мудрой – эдакой пушкинской Татьяной – несмотря на то, что ее Онегин никак не желал влюбляться. Так и тянулись их непонятные односторонне-романтические отношения уже третий год. Может, поэтому свою точку зрения в споре с Ленкой Ольга отстаивала негромко, грустно и как-то обреченно? А я? Я просто слушала их и думала: «Где же эти пресловутые настоящие мужчины? Куда пропали? Неужели вымерли?».

И ведь не сказать, чтобы мы не привлекали мужского внимания. При всей самокритичности, взращенной с детства завышенными требованиями («…посмотри на отца, мать, дедушку, бабушку, Валентину Павловну, Петра Сергеевича…») и неистребимым стремлением соответствовать родительским стандартам, я все же осознавала себя в меру симпатичной. Нескромно признать себя сногсшибательной красавицей мешало то, что в детстве я была нескладным ребенком, жутко стеснявшимся своих острых коленок и курносого носа. Почему-то мои нос и веснушки умиляли всех родственников без исключения, что выработало во мне стойкое понимание: все это – недостатки, а родственники таким образом просто пытаются меня поддержать. С возрастом эти комплексы поблекли. Пожалуй, толчком к этому послужила любовная записка, подброшенная в наш почтовый ящик, когда я училась в пятом классе. К ней был приложен мой портрет. Если быть честной, неизвестный художник нарисовал меня не очень похоже, но невозможно порадовал тем, что не уделил особого внимания ни носу, ни веснушкам. А значит, не такими уж приметными они были. Зато он старательно прорисовал глаза и даже раскрасил их в зеленый цвет. Это была единственная цветная деталь на портрете. Тогда я долго рассматривала себя в зеркало и наконец решила, что я, пожалуй, симпатичная. А веснушки? Ну, что веснушки?.. Бывает. И даже фраза, так любимая противным двоюродным братцем «Опять через дуршлаг загорала!», перестала казаться такой уж обидной. Зато у меня были большие глаза. Впрочем, не такие уж зеленые. А еще все говорили, что у меня красивые волосы. Правда, мне вместо жестких и вьющихся всегда хотелось иметь мягкие и прямые, как у Ольги, но что есть, то есть. Я, вообще, была неким усредненным вариантом: русоволосой, среднего роста, и телосложение у меня было вполне себе средним. Активный образ жизни делал свое дело – мама при виде меня каждый раз заключала, что я морю себя диетами и жизнь без присмотра до добра меня не доведет.

Впрочем, ее выводы были совершенно беспочвенны. Да и продиктованы были не испугом при виде моей мнимой худобы, а скорее желанием иметь больше влияния на мою жизнь. Именно поэтому я с такой радостью съехала от родителей сразу же, как начала прилично зарабатывать. Бесконечного контроля и неудобных вопросов о личной жизни мне хватало с лихвой на воскресных обедах с семьей: обязательных мероприятиях, которых удавалось избежать, лишь отправившись в командировку или, как в этот раз, на отдых. Впрочем, все хорошее имеет тенденцию заканчиваться: уже через четыре дня мы будем в Москве, и на следующий же день меня ждет воскресный обед.

Я вздохнула и побрела в сторону моря. Купаться по-прежнему не хотелось. Какое-то непонятное томление то и дело заставляло замирать, не закончив движения. Возможно, дело было в неприятной теме, затронутой девчонками, или же в мыслях о возвращении в мою жизнь семейных обедов. Как бы то ни было, в тот день я была рассеянной, растерянной… или же просто предчувствовавшей? Я поправила лямку платья и, поудобнее перехватив матрац, шагнула в прохладную воду, еще не зная, к чему приведет этот шаг.

С моей везучестью, в первый же день отпуска я обгорела на солнце, поэтому сегодня лежала на надувном матраце в длинном легком платье, купленном на местном рынке. Наверное, это выглядело нелепо, зато мне не нужно было каждый час мазаться кремом и переворачиваться с боку на бок. Я могла спокойно отплыть подальше от берегового шума и наслаждаться плеском волн, ловить их ладонью, смачивать матрац под щекой и млеть от приятной прохлады. Мне было хорошо. Я подставила лицо солнцу и закрыла глаза. Если бы еще тугой комок недоброго предчувствия, обосновавшийся где-то в районе желудка, куда-нибудь исчез…

Ветер поднялся внезапно. Я резко дернулась, замочив ногу, и обернулась в сторону берега, испугавшись, что мой матрац унесет в море. Запоздало вспомнились слова Ольги о прогнозе погоды «…возможны дожди с грозами». Сердце застыло, а потом понеслось вскачь. Берега не было. Наверное, я задремала, убаюканная мерным плеском волн. Я ведь отчетливо помнила перекличку с девчонками. В какой момент она прекратилась?

Постаравшись подавить панику и начать рассуждать здраво, я попыталась устроиться поудобнее, чтобы не свалиться в мигом ставшую холодной воду. Так. Спокойно. На дворе двадцать первый век. Не средневековье какое-нибудь. Меня будут искать. Меня непременно будут искать. Я чуть не заорала. Кто? Девчонки? Мы же здесь дикарями! Ни в одном отеле мы не зарегистрированы!

Спокойно! Девчонки остались на берегу, а они, когда нужно, кого хочешь достанут. Меня уже наверняка ищут. Сейчас над головой раздастся гул вертолета, и ко мне спустится такая славная веревочная лестница. Как в кино. Все хорошо. Все хо-ро-шо!

Гула вертолета не было, как и славной веревочной лестницы. Некстати в голову пришло высказывание кого-то из юмористов о том, что каждый год одних и тех же рыбаков уносит в море на одних и тех же льдинах. Ведь знала же, что опасно отплывать от берега на матраце. Теперь же никаких сил не хватит доплыть, борясь с волнами. Вот только всегда кажется, что беда – это то, что происходит с другими. Со мной – нет. Никогда. Про несчастные случаи рассказывают в новостях. А я ведь – просто я, а совсем не девушка из телевизора.

А еще я так и не отредактировала последний перевод про ледники. Вроде бы было не срочно, а теперь… Да и рассказ на ноутбуке запаролен. Ну, кто меня просил паролить рассказ? Вдруг бы мне премию дали… посмертно.

«Стоп! Хватит! Я сильная, отважная. Я ни за что не поддамся панике».

Уговаривала ли я себя минут сорок или целую вечность, я не знала. Начал накрапывать мерзкий холодный дождик, и платье, спасавшее от жары, стало тяжелым и неудобным, а еще холодным до ужаса. В первый раз в жизни меня накрыло волной глухого отчаяния. Дождь усилился. Скоро начнет темнеть, и меня никто никогда не найдет.

Лежа на матраце, которому волей судьбы предстояло стать местом моего погребения, я пыталась думать о приятном. О доме. О родителях. И семейные обеды вдруг перестали быть такой уж кошмарной перспективой. Мама здорово готовила, а бабуля, когда не учила меня жизни, была прекрасной рассказчицей. Я вызывала в памяти лица родителей, Лешки Степанова – моей школьной безответной любви, других мужчин, которые мне когда-либо нравились… Я даже о своем табу позабыла, начав отчаянно цепляться за образ еще одного человека, о котором запрещала себя даже думать в последние годы… Но почему-то в голову упорно лезли мысли об акулах, десятках метров глубины под жалким матрацем и о том, что меня никто никогда не найдет. И какими же мелкими и незначительными показались мне все мои прежние страхи и проблемы. Последний перевод, который из-за сжатых сроков вышел весьма неудачным и лишил меня шанса поехать на конференцию в Стокгольм… А ведь как я страдала от того, что могла бы стать самым молодым переводчиком на этом мероприятии. Мне ведь так этого хотелось! А теперь…

Так странно. Всю жизнь куда-то стремиться, напрягаться, бежать, торопиться. И оказаться в итоге в нереальной ситуации – посреди моря на холодном матраце под струями ледяного дождя. Благо, ветер стих. Но легче от этого не становилось. Тело закоченело настолько, что я его почти не чувствовала. Будет мне анестезия, на случай появления акулы. Попытка вспомнить, водятся ли акулы в Черном море, результата не принесла. Нужно было лучше учиться в школе.

Ночь наступила внезапно, как бывает только на море. Минуту назад пространство вокруг было просто серым, и вот оно уже чернильное, как будто кто-то невидимой рукой нажал на выключатель. Я с детства панически боялась темноты. Мне всегда мерещились чудовища в углах комнаты и сумеречных очертаниях предметов. Если до этого я думала, что хуже уже не будет, я ошибалась. Невидимые в темноте капли дождя шуршали, стучали по воде и шлепали по закоченевшему телу. Я не знала, что именно в тот момент удерживало меня от того, чтобы оттолкнуться от матраца и позволить ледяной тьме поглотить меня и утянуть в глубину. Наверное, где-то на краю сознания билась мысль, что это все ненастоящее и происходит не со мной.

Сорванные связки нещадно драло. Перед тем как в первый раз крикнуть «помогите», я еще раздумывала. Это же так унизительно и… как в кино. Потом мне было уже все равно. Но мой голос был гораздо тише шума волн и дождя. Какое-то время я молча прислушивалась к стуку собственных зубов. А потом проговорила, сама не зная, к кому обращаюсь: «Пусть что-нибудь случится. Пожалуйста. Я больше так не могу. Я согласна на все». Стоило моему шепоту стихнуть, как во тьме появилось пятно. Пятно было странным – каким-то расплывчатым и покачивающимся. Но это был… свет. Свет – это значит люди. Это значит тепло, спасение. Ну, конечно, это спасательная лодка. Меня сейчас подберут. Ничего не закончено! Все в порядке!

Эйфория уступила место панике. Тусклый свет приближался, но кто сказал, что на лодке меня увидят? Это же море. Оно бескрайнее, и в нем каждый год пропадают сотни людей. Сколько из них вот так, перед смертью, задыхались от надежды, до последнего не веря, что спасительное судно пройдет мимо, попросту не заметит?! Я снова попыталась закричать, но перетруженные связки выдали лишь едва слышный хрип. Попытка привстать едва не закончилась падением в воду. Мне оставалось только молиться, чтобы этот тусклый покачивающийся свет не исчез и не прекратил приближаться.

Я никогда не думала, что буду на что-то смотреть с такой надеждой и верой, шепча про себя: «Пожалуйста… Пожалуйста… Иди сюда… Я здесь…».

Огонь приближался, не меняя направления. Он будто слышал и двигался точно на меня. Но вдруг, невзирая на отчаянную надежду, в мой затуманенный усталостью и страхом мозг пришла первая тревожная мысль: «Почему не слышно мотора? Спасательный катер не может идти бесшумно». Впрочем, я тут же попыталась себя успокоить: вероятно, они выключили двигатели. Я ведь не была сильна в судоходных вопросах и спасательных операциях: кто их знает, как оно должно быть? Но неясная тревога не отступала. За первой мыслью пришла вторая: «Свет движется не от берега». Я не разбиралась в морском деле, но какое-то чувство подсказывало, что земля в другой стороне. Внутренний голос пытался остудить подозрительность, но что-то не давало покоя. И мгновение спустя, я поняла, что: свет подрагивал. Не мягко покачивался на успокоившейся глади воды, а именно подрагивал. Как будто он… не электрический. Вспомнились фильмы про древних мореходов. И отчего-то факелы.

Спустя еще мгновение я подумала, что зря так опрометчиво умоляла этот огонь приблизиться, потому что ужас сковал меня почище холода. Из темноты, разрезая килем редкий туман, тихо шла… деревянная лодья. С поднятых весел слетали капли воды, а мутный свет, еще минуту назад дававший надежду, выхватывал из темноты оскаленную морду какого-то чудовища, украшавшую нос. Мой мозг попытался найти логичное объяснение увиденному – от сна до поклонников ролевых игр, забравшихся слишком далеко от берега, – когда я услышала жуткий визг. И не сразу поняла, что он мой.

Глава 3.

Рисовала воздушные замки,

Сочиняла принцесс и драконов,

Презирая границы и рамки,

Создавала иные законы.


Забиралась на шпили и крыши

И беспечно ходила по краю.

Мир молчал, мир, казалось, не слышал,

А потом вдруг сказал: «Поиграем?»


Сознание возвращалось медленно. Сначала вернулись звуки: плеск волн, крики чаек и негромкие чужие голоса. Потом вернулось обоняние – пахло деревом, солью, морем и… псиной. Я попыталась шевельнуться, и затылок прострелила острая боль. Запах усилился, вызывая тошноту. Усугубляло положение и мерное раскачивание палубы. Приоткрыв один глаз, я увидела над собой серое предрассветное небо, расчерченное полосами темных облаков. Где-то рядом горел фонарь, отбрасывая пляшущие тени на борта лодки. Еще одна попытка пошевелиться привела к очередному приступу тошноты.

– Очнулась, что ли, девонька?

Голос прозвучал совсем рядом, и я невольно дернулась, стараясь отодвинуться подальше от его обладателя. Плечо уперлось во что-то острое, и шуба (или что это было лохматое и пахнущее псиной?) начала сползать. Распахнув глаза, я поняла две вещи: под шубой на мне ничего нет, и я действительно нахожусь на борту деревянного судна. Спасительную мысль «это сон» отогнала острая боль в горле и затылке. Во сне ведь ничего болеть не может? Правда?

Говоривший сидел рядом, глядя на меня из-под повязки, стягивавшей его лоб. Я бы не взялась определить его возраст. Волосы под повязкой были седыми, но глаза смотрели зорко. Да и руки, не перестававшие вязать рыболовную сеть, двигались проворно и ловко.

– Где я? – произнести это вслух почти не получилось, но он понял.

– Позади все, – произнес он и вдруг улыбнулся обветренными губами.

«А вот это еще вопрос!» – подумалось мне. Но испугаться всерьез пока не получилось. Наверное, для моего мозга все случившееся оказалось непосильным испытанием, и он пока решил просто принимать все, как есть.

– Где моя одежда? – снова проскрипела я. Горло драло нещадно, но, по сравнению с общим положением вещей, это, пожалуй, было мелочью.

– Сушится, – он снова улыбнулся, а потом добавил: – Ох, и напугала ты нас, голубка! – и посмотрел при этом так, будто… Будто он меня знал!

– Я… Кто вы?

– Я – Улеб. Не признала? – ответил он так, словно это все объясняло.

«Улеб». Такое имя встречалось только в книгах про древнюю Русь. Неужели, правда, ролевики? Но тогда тем более откуда я могу его знать? Это какой-то розыгрыш? И все же, что-то удерживало меня от того, чтобы потребовать прямого ответа, поэтому я просто осторожно произнесла:

– Хорошо… Улеб. Я… нет, не признала.

После этих слов мужчина вдруг нахмурился и отложил в сторону снасти.

– Ты потерпи, – зачем-то сказал он. – Сейчас воеводу позову. Он только… потерпи. Скоро уже.

Воеводу? Скоро? Я ничего не поняла из его объяснений. Впрочем, я вообще ничего не понимала, поэтому просто сцепила руки в замок под невыносимо пахшей шубой и попыталась не трястись.

– К-куда мы плывем?

– К берегу.

– Господи! Я понимаю, что не в открытое море. К какому берегу? – шок наконец начал отступать, и меня затрясло. Прижав ладони к лицу, я попыталась не рыдать в голос.

– К нашему, девонька. Да ты не тревожься так. Ишь, дрожишь, как птица. На вот – выпей.

Моей руки коснулось что-то прохладное. Я осторожно села и посмотрела на протянутую кружку. Она была деревянной, с коваными обручами. Я несколько секунд, как завороженная, разглядывала кружку, понимая, что видела что-то подобное лишь в музеях или на картинках.

– Я не могу. Меня вырвет, – наконец ответила я.

– Не вырвет, девонька. Пей.

В кружке оказалось что-то похожее на квас, только с запахом трав. Жидкость была теплой и, вопреки предчувствиям, неплохой на вкус. Но самое удивительное – желудок почти сразу успокоился.

– Мне нужно одеться, – твердо сказала я, возвращая кружку. И, спохватившись, добавила: – Спасибо.

Человек усмехнулся в бороду. Совсем по-отечески.

– Да разве на тебя тут одежду найдешь? Разве что Олегову? Так он… сам, – Улеб сделал странный жест куда-то за борт, а потом встал с ловкостью, которая точно была мне не доступна, особенно на качающейся палубе, и отвернулся, чтобы уйти.

– Куда вы? – пролепетала я, вдруг представив, что останусь одна среди… среди… незнакомых людей.

О да! А этот товарищ, назвавшийся странным именем, мне, конечно, знаком. И у него, конечно, самые добрые намерения. Я сглотнула, вновь почувствовав тошноту.

– Вернусь, девонька. Отдыхай пока.

Он скрылся за куском плотной ткани, свисавшим с палубы (или как она правильно называется?), я же глубоко вздохнула, поморщившись от запаха псины, и начала осторожно оглядываться по сторонам. Я лежала на широкой деревянной скамье у борта. Утренний ветер трепал кусок грязной ткани, которой была отгорожена эта часть лодьи. Скудный свет кованого фонаря выхватывал корабельные снасти и деревянные части судна. Почему мне на ум пришло слово «лодья», когда я увидела надвигавшегося на меня монстра? Я не знала. Возможно, оно называлось как-то иначе.

Судно было действительно старое, а не стилизованное под старину. Дно не было дощатым – во всяком случае, я не увидела стыков. Словно оно было выдолблено из цельного ствола. И я даже не могла себе представить размер дерева, использовавшегося для его изготовления. Борт, к которому крепилась скамья, был дощатым и пах смолой. Доски здесь соединялись металлическими скобами, покрытыми ржавчиной. Я не могла этого объяснить, но казалось, что судно насквозь пропахло морем и ветром. А еще оно словно дышало. Как любая вещь с долгой историей. Сколько бы денег не вложили в него современные любители старины, вряд ли они добились бы подобного результата. Да и Улеб не походил на дядечку из соседнего двора. Весь его облик – от несвежей повязки на лбу и кудрявой бороды до поскрипывающих сапог – был каким-то нездешним. Несмотря на головную боль, я села, прислонившись к борту, и, за неимением ничего лучшего, натянула на себя надоевшую шкуру. Что происходит?

Я тщетно прислушивалась к негромким голосам, силясь понять хоть слово. Говорили тихо. Говорили мужчины. Голоса были низкими и незнакомыми. Внезапно речь стала быстрой, взволнованной, и послышались тяжелые шаги. Кто-то бежал. Бежал в мою сторону. Я сжалась на жесткой скамье.

Тяжелая ткань отодвинулась, и в пятно света шагнул сначала Улеб, а за ним показался человек, первое впечатление от которого я могла бы озвучить одним словом: витязь. Он был высоким и могучим. Если бы здесь был потолок, так бы и напрашивалось «подпирает потолок». Услышав от Улеба «воевода», я ожидала увидеть человека как минимум средних лет, но мужчина был неожиданно молод. Широкие плечи под свободной рубашкой, кожаный ремень… с ножнами. Из ножен торчала рукоять ножа. Почему-то взгляд зацепился за эту костяную рукоять и никак не мог оторваться. В мозгу набатом стучала мысль: «Это же настоящий нож, и его обладатель, наверняка, умеет им пользоваться». Я сглотнула, заглянув в лицо мужчине, стараясь разглядеть черты при довольно скудном освещении. Темноволосый. Кажется, темноглазый – с такого расстояния понять сложно. Пожалуй, я бы даже назвала его красивым, если бы в тот момент мне не было так страшно. Волосы длиной как у Улеба – чуть касаются плеч. На лбу тоже повязка – то ли ранен, то ли чтобы волосы не мешали. Правильные черты лица, волевой подбородок. Несмотря на молодость, в нем угадывалась властность. Впрочем, чего еще ожидать от воеводы…

Мужчина несколько мгновений пристально меня разглядывал, а потом бросился ко мне, вмиг очутившись на коленях рядом со скамьей. Могучие руки оказались неожиданно бережными: подхватили под спину, прижали к груди. Его влажные волосы касались моего лба, а он все раскачивал меня и повторял как заведенный:

– Всемилка… Всемилушка…

Имя отозвалось тупой болью в затылке. Я откуда-то его знала, только в тот момент не могла понять, откуда.

На миг мне показалось единственно верным решение оттолкнуть этого человека и сказать, что я – Надежда, Надюшка, как называла мама. И вообще, что все это сон. Но сильные руки продолжали гладить меня по волосам, больно цепляясь мозолями и заставляя жмуриться. И я не смогла сказать ничего.

Наконец он отстранился и посмотрел мне в глаза. Во взгляде было столько боли, что я невольно отшатнулась.

– Все позади теперь. Все прошло. Отдыхай.

Я заторможенно кивнула и позволила уложить себя на скамью и закутать в шубу. Мне нечего было сказать. Я вдруг с пугающей очевидностью поняла, что это все настоящее. Не бутафория, созданная по капризу богатых людей, а настоящий корабль. И Улеб, поправивший на мне отсыревший мех и повторивший в сотый раз «все позади, отдыхай. Все хорошо», – тоже настоящий. Как и мужчина, во взгляде которого облегчение мешалось с болью. Самым естественным в тот момент мне казалось выплакаться, чтобы вместе со слезами ушли стресс и страх. Но я не могла. У меня просто не осталось сил. Я вдруг почувствовала, что погружаюсь в какую-то вязкую муть. Меня бил озноб, и в этом мутном мареве на грани яви и обморока кто-то настойчиво повторял одно и то же имя. «Всемила…». Хрипло, сорванно, не веряще.

Я хотела попросить его замолчать, но вместо этого потеряла сознание.


Глава 4.

Шелест волн, крики чаек, и снасти скрипят…

Этот мир говорит, он дурманит, он дышит.

Тот, оставленный в прошлом, зовет назад,

Только с каждой минутой все тише и тише.


Последовавшие за этим дни я помнила смутно. Приходя в себя, я чувствовала мерное покачивание судна и странный непривычный запах корабля. Свистел ветер, скрипели канаты, порой кричали чайки, неподалеку звучали незнакомые голоса. Я не могла с уверенностью сказать, реальность ли это – настолько бредовой казалась вся ситуация. Рядом со мной постоянно кто-то находился. Иногда это был человек, назвавшийся Улебом. Он негромко говорил что-то сорванным простуженным голосом, что-то уютное и успокаивающее, или пел старинные песни, слов которых я не могла разобрать. Чаще же на палубе рядом со скамьей, служившей мне постелью, сидел тот самый мужчина, которого Улеб назвал воеводой. Он то и дело давал мне горькое питье, гладил по волосам и почти ничего не говорил. Но рядом с ним мне почему-то было очень спокойно. Иногда даже казалось, что это вовсе не кошмар, что все так и должно быть. С этой мыслью я вновь впадала в беспамятство.

Каждый раз, приходя в себя, я чувствовала, что меня бьет озноб, к которому прилагалась жуткая боль в горле. Во рту ощущался привкус трав, а губы болели. Видимо, когда я была без сознания, травы вливали в меня силой. В одно из пробуждений я услышала слово «лихорадка». Это слово было каким-то старомодным, и я – дитя двадцать первого века – в те минуты еще не осознавала всю опасность ситуации. Здесь не было антибиотиков, здесь не было врачей. Здесь не было ни-че-го.

Окончательно я пришла в себя уже на берегу, в небольшой комнате, пахнувшей деревом и травами. Сквозь приоткрытые ставни пробивался солнечный свет. Мне показалось, что вдалеке слышится плеск волн. Поворачивать голову было больно, но я все же осмотрелась вокруг. Стена, возле которой стояла кровать, оказалась боком глиняной печи. Рядом с кроватью располагался большой деревянный сундук, а вдоль противоположной стены под окном – длинная скамья, на которой была сложена какая-то одежда. Дальше я увидела дверь, которая вела, как я предположила, в соседнюю комнату. Под потолком, то там, то тут, висели связки каких-то трав. Я лежала на мягкой постели, укрытая теплым одеялом по самый подбородок. Лоб приятно холодило что-то мокрое, а от компресса на груди пахло медом. Нестерпимо хотелось пить. Тело не слушалось, будто чужое.

Я сглотнула и закашлялась. Кашель был сухим, а мышцы отозвались тупой болью.

Не успела я отдышаться, как дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла странно одетая пожилая женщина. Ее волосы были убраны под платок, завязанный каким-то необычным способом, так что концы переплетались вокруг лба. На ней было длинное простое платье светло-серого цвета и темный фартук с влажными пятнами. Наверное, мой кашель отвлек ее от каких-то домашних дел.

– Проснулась? – в ее улыбке светилась искренняя радость. – Хвала Матери-Земле! Девочка моя! Мы уж и не чаяли.

Женщина неловко всплеснула руками и от этого жеста стала казаться гораздо моложе. Она несколько секунд просто стояла посреди комнаты, словное не могла решить, что ей делать дальше.

– Я сейчас, – наконец произнесла она и быстро вышла.

Я не мигая смотрела на опустевший дверной проем и старалась успокоиться. Это все не настоящее. Это не может быть правдой. Если повторить эти слова несколько раз, может, комната исчезнет?

Женщина вернулась быстро. В руках у нее была большая глиняная кружка, из которой шел пар и привычно пахло травами. Я чувствовала себя слишком разбитой, чтобы спорить или что-то выяснять прямо сейчас, к тому же после травяных отваров мне становилось немного лучше. Это, пожалуй, было тем немногим, что отчетливо запомнилось мне из периода беспамятства, кроме присутствия воеводы: плеск волн, запах трав, прогоняющий дурман хоть на время, и молчаливое присутствие незнакомого мужчины…

Я попыталась сесть, и женщина пришла мне на помощь, поставив кружку на сундук. Я благодарно улыбнулась и устроилась на подушках поудобней. Такой слабости я не испытывала давно – каждое движение требовало неимоверных усилий. Я приняла протянутую кружку и глотнула теплой жидкости. Горьковатый вкус уже казался привычным. Я сделала два больших глотка, чувствуя, как согревается все внутри, и снова улыбнулась, увидев ответную улыбку – искреннюю, как если бы эта женщина улыбалась близкому человеку, из-за болезни которого не спала ночами и сходила с ума от переживания. Я посмотрела на кружку, которую все еще держала в руках, и поблагодарила. Мне было немного неловко за причиненные неудобства. Свалилась вот так на голову чужим людям, доставила беспокойство.

Получив в ответ еще одну улыбку, я задала вопрос, показавшийся мне вполне естественным:

– Где я?

Глаза женщины, некогда, наверное, синие, а теперь светло-голубые, словно выцветшие, на миг расширились, а потом она быстро обняла меня, прижав мою голову к груди. Я не успела удивиться этому жесту, как над головой раздался шепот:

– Голубка ты моя бедная. Сколько же тебе выпало. Радим сам не свой. Посерел за это время. Ну, ничего… ничего. Наладится все. Слышишь? Как-нибудь наладится. Ты только не думай об этом больше. И не бойся ничего. Слышишь? Не вспоминай! Теперь ты дома.

Как бы ни была я ослаблена после болезни, мой мозг работал на удивление четко. Из всей речи я выделила два слова: «Радим» и «дома» – и мне захотелось рассмеяться. Я не видела причин, по которым не должна была этого делать. Да я и не смогла бы сдержаться. Звук, похожий на всхлип, вырвался из моей груди. Через секунду я уже хохотала, размазывая слезы по лицу, а женщина то прижимала мою голову к себе, то, наоборот, отстраняла, чтобы поцеловать в висок или в лоб. А я все смеялась и смеялась и никак не могла остановиться. Потому что здраво принять эту ситуацию было невозможно.

– Дома – это где? – задыхаясь выдавила я, уже зная ответ.

– В Свири, доченька, – полушепотом прозвучал голос матери Радимира.

***

«Когда Радимиру было шесть лет, его отец, воевода Всеслав, привел в дом меньшицу – младшую жену. Добронеге невзлюбить бы девчонку, извести со свету. Да видно имя, данное матерью, впору пришлось, потому и не могла она думать худо о Найдене. Ишь, имя-то. Девочка была сиротой, и подобрал ее воевода Всеслав, проезжая Ждань. Страшный огонь в тот год по Ждани прошелся да не пощадил ни старых, ни малых. Сказывали, первый дом от кварской стрелы занялся. Видно так и было, потому что засухи в то лето не было, а свои ни по чем бы так не сделали. Дворы в Ждани стояли кучно, и как бы ни был сосед не люб тебе, коль его дом загорится, так твой двор после будет. Потому-то редкие пожары всем людом тушили. Да тот – самый страшный – ночью начался. Пока спохватились, тушить почти нечего было. Кто-то так и не проснулся, кого-то крик скота разбудил, а все одно спастись тогда мало кому удалось.

Всеслав отправился в Ждань с обозом – зерно да мед князь выжившим послал. С тяжелым сердцем назад ехал. Все на свой дом примерял. А как бы Радимир с Добронегой вот так – голодные, да без крыши над головой, да зима скоро?

Его отряд заметно возрос числом – люди оставляли выжженный город. То тут, то там вместо привычных лиц виделись настороженные, чужие, еще до конца не верящие, что на них милость Богов пала и оборонила от голодной зимы. Из воинов Всеслава кто рядом с конем шел, кто в седлах с детьми сидел. За плечом всхрапнул конь Улеба. Всеслав обернулся и не смог сдержать улыбку: впереди верного друга, вцепившись в гриву коня, сидел мальчонка лет пяти. Улеб, заметив взгляд Всеслава, усмехнулся в бороду:

– Любава все сына хотела, да Мать-Рожаница одних девок ей посылает. А мне вот Перун парня подарил, – Улеб потрепал мальчонку по вихрастой голове.

Всеслав снова улыбнулся. Был он немногословен, и к тому давно привыкли.

В двух верстах от излучины реки отряд нагнал тонкую фигурку. Девочка посторонилась, пропуская воинов.

– Это же Найдена, – крикнул кто-то в толпе.

Всеслав пригляделся. Девушка была чумаза и боса. Легонькое платьишко вряд ли спасало от не по-летнему прохладного ветра. Покрасневшие руки сжимали узловатый посох, к которому был привязан маленький узелок – вот и все пожитки. У некоторых погорельцев и то добра больше осталось.

– Куда идешь, красавица? – крикнул один из воинов Всеслава.

Девушка в ответ лишь улыбнулась и махнула рукой вперед.

– Немая она, – пояснил кто-то из жданцев, – сирота. У повитухи нашей жила. Да та два месяца как преставилась. А она теперь так… сама по себе.

– Не дело, – коротко сказал Всеслав.

– Она хорошая, – робко подхватил другой голос. – Не говорит только.

– Да что там не говорит? – сварливо отозвался третий. – Слабая она. Ни работать не может, ничего. Кто такую в дом возьмет?

– Тебя же взяли, а ты от работы, как от крапивы, бегаешь, – ответил первый голос.

Начался спор. Странный люд, однако. Стоило чуть ожить, увериться, что впереди не голодная зима, а теплые дома соседней Свири, как тут же сердца зачерствели. Ровно не люди, а звери лютые.

Всеслав не стал вмешиваться в спор. Мать-Земля им судья. Молча спрыгнул с коня и шагнул к девушке. Та чуть отступила, но смотрела открыто, без испуга.

– Поехали, – мозолистая рука на миг повисла в воздухе, и тут же ее доверчиво тронула девичья ручка.

Добронега не сказала ни слова в укор. Сама провела по дому. Сама натопила баню. И как к кровинушке привязалась к молчаливой и улыбчивой Найдене. И горевала, как по кровной сестрице, когда спустя две зимы увяла та, как цветок полевой, оставив после себя маленькую дочку – Всемилушку».

Страница из

Пожалуйста Войдите (или Зарегистрируйтесь), чтобы оставить свой комментарий