Рукотворный

 






Дмитрий ГАВРИЛЕНКО


Р У К О Т В О Р Н Ы Й

1

На площади, как в теплом доме, встречая дальнюю зарю,

“Спасибо за гостеприимство!”- поэту громко говорю.

Не лошади, а иномарки здесь пробуждают ранний час

И, шин шуршащих испугавшись, взлетел Пегас.

Тут шум шокирует кошмары, тут спать нельзя

А сон в бессонницу влюбился, как тень скользя.

Тут нет пока еще народу, но он придет,

Медвежьей хваткою пространство на нет сведет,

Присядет чинно на скамейки, хрустя жратвой,

Он - царь природы и свободы, один живой.

А ведь поэту надоело не спать всю ночь,

Он сделал шаг, он с пьедестала уходит прочь.

Никто не видит и не слышит - лишь я смотрю:

Поэт в плаще своем тяжелом порвал зарю.

2

Как беззащитен ты, великий!

Беспомощен… И как могуч!

Над головой вороньи крики

Ужасней самых темных туч.

Задумался поэт и шляпу

В глубоком размышленьи снял,

Как будто бы стальному кляпу

Он тайну жизни поверял.

Увы! Все это бесполезно.

Ворона не слезу прольет -

С бесцеремонносью железной

Вонючий выплеснет помет.

И кудри черные поэта

Враз побелеют от него.

Я с горечью замечу это

Нахальной птицы торжество.

Я рад бы взять ведро и швабру,

Ведрить и швабрить с порошком

И серость изловить за жабры

Да отметелить хорошо,

Но вижу: нет у ней предела,

Нет ни начала, ни конца,

Душа отсутствует, и тело,

И выражение лица.

Запахнет паленым и серой.

Где царь? где узник? где их червь?

Чернь побледнеет - днеет серость,

Сгустится серость - реет чернь.

На площади кусты из терний,

Дождем грядем - сквозь них идем.

Как много серости и черни

И мало света ясным днем!

Что могут неуклюже слизни?

На них с рождения печать.

А мы должны его при жизни

И после смерти защищать.

Душа поэта не остынет

Во вдохновении своем:

Глас вопиющего в пустыне

Вопит с пустынею вдвоем.

3

Есть святая святых, есть святые дороги,

Даже буквы в названиях сумрачных строги,

Неотмирность возвысила их и хранит,

Опершись на холодный, но вовсе не вечный гранит.

Этот памятник - здешний и рос на глазах у народа,

Он от мира сего, и дворянская честь в нем порода,

Свой для площади, свой для пространной страны

Много лет без войны простоял у небесной спины.

Почему же взорвали у бронзовых ног тишину?

Почему объявили повторно поэту войну?

Он стоит равнодушно-спокойный на вид,

Вход в метро для него - погруженье в Аид.

Запах тлена скрывается запахом дыма,

Чья-то ненависть к людям вонюча, едка, нелюдима,

Застилает глаза, разрастается вширь без помех,

А поэт - тайновидец смотрел в тот момент глубже всех.

Он увидел и трупы, и чистую кровь, что засохла,

Вперемешку валялись кровавые камни и стекла,

В развороченном и покореженном слое

Притаилось все дикое, темное, злое.

Все, что было геройством в умерших веках,

Обернулось простой сединой на висках.

Генералы, и маршалы, и президенты!

Ваши подвиги рьяные беспрецендентны,

Ваши площади, улицы, лица чисты,

Не нужны здесь придирчивые блокпосты,

Батальоны, дивизии, роты, полки,

Автоматы, винтовки, к винтовкам штыки.

Беззащитен всегда только тот, кто поэт,

Лишь открытому сердцу спасения нет!

Был однажды убит - он на площади встал,

Не податливый воск, а нетленный металл.

Но поэт - это челяди цепкой укор,

Это ливень, счищающий с истины сор,

Он упрек проходимцам, погрязшим в крови,

И великим безликим, что лживы в любви.

Где же кров твой, поэт? Без постели кровать…

Не ее ли пытались убийцы взорвать?

———-









Страница из

Пожалуйста Войдите (или Зарегистрируйтесь), чтобы оставить свой комментарий