Клан Россомахи

 

Глава 1. Шашлычок на природке.

Женя закашлялась и пересела. Дым вышибал слёзы, забивал дыхание горечью, да она вообще не любила костры! Зато костры, похоже, обожали Женю. Дым слегка изменил направление и снова заклубился в её сторону.

– Куда хоббит, туда дым, – прокомментировал Валя. – Ты на костёр не обижайся. Это он с тебя нервное напряжение снимает.

– А взамен – астму выдаёт? – хмуро выплюнула Женя вместе с очередной порцией кашля. – То с утра глюки, то вечером дым…

Лес здесь был не настоящий – деревья росли ровными рядами, как помидоры на грядке. Их высадили когда-то давно, чтобы отделить друг от друга курящиеся пылью скопища многоэтажек, потом замучили шашлыками и пьяными посиделками, потом… Словом, от леса осталась одна видимость – но хотя бы она! Небольшой компании пришлось потрудиться, прежде чем разводить костёр. Около часа они, чертыхаясь, собирали в мешки осколки бутылочного стекла, пакеты из-под чипсов, кульки и растоптанные пластиковые бутылки. Иначе пикник получился бы просто отвратительным. Выражаться крепче не позволяла Эхо – пожилая женщина в спортивных брюках и кроссовках при высоко взбитой причёске и кофточке с кружевным воротником. У неё был вздёрнутый нос, ласковый вкрадчивый голос лекторши планетария или воспитательницы – и Знак Россомахи на нитке жемчужных бус. Она напоминала Жене бабулек с христианскими брошюрками, которые прогуливались по её району и рассказывали всем и каждому о спасении. Такая же манера говорить – вкрадчивость среднего танка, который пока ещё не успел взять разгон; такое же выражение лица – нежное и непреклонное; и увлечённость паука, радостно пеленающего муху. Как она оказалась в оборотнях, как поверила и согласилась – Женя не понимала. Хотя…А сама-то? Ладно Валя эльф и псих законченный, но ведь она никогда ничем подобным не увлекалась, фантастику не читала и была вполне довольна настоящей жизнью… Стоп, а эта-то чем не настоящая? Шампуры, выложенные на чей-то рюкзак с неудобоваримой иностранной надписью, были вполне реальны. Хочешь – потрогай, хочешь – понюхай. След Россомахи, купленный в неформальской лавке, в старом дворике с полуобрушенными деревянными лестницами, грызть не следовало, но он вполне материально висел на шнурке. Женя так и не решилась пока на ритуальный нож, однако всё это начинало ей нравиться. Необъяснимо – но факт. Приятно иметь тайну и никому о ней не рассказывать.

– А в маринадик я кладу нечто особенное, – этого россомаху звали Большой Бух, он был толстый, шумный – из тех, кого во всех смыслах много. – Паааальчики оближете. – Большой Бух вытащил из зелёной хозяйственной сумки большую стеклянную банку, завёрнутую в три слоя газет.

Он был в чёрном костюме с галстуком и белой рубашке, уже испачкал штаны, и выглядел, как пингвин, гуляющий по саванне – нелепо и неуклюже.

– Эх, хорошо, – заявил Валя, ложась на спину. – Хоррошо, птички поют, бабочки порхают, – он прихлопнул комара и довольно неуверенно осмотрел то, что осталось. – Нет, это не бабочка. И не птичка. Это сволочь.

– Фи, как вам не стыдно! – сморщилась Эхо. – Такой воспитанный молодой человек…

– Я не человек, – сообщил Валя, но Эхо совершенно не впечатлилась – видимо, к валиным прибабахам все давно привыкли. – А люди – они вообще странные. Пламечко, ты не забыла?

– О чём, блин? – Женя начинала злиться.

– О том, что ты мой падаван. Тренироваться будем.

– Языком ля-ля? – огрызнулась Женя.

– Ребятушки, не ссорьтесь, – попросил Большой Бух. – Шашлычок, природка, компашка хорошая, что вам ещё надо?

Его добродушное круглое лицо с каплями пота и полоской сажи на щеке взбесило Женю окончательно.

– Чего ты ко мне пристал, а, Валя? – разумеется, ругаться с Большим Бухом, совершенно незнакомым и очень взрослым, Женя не могла.

Зато Валя, известный с первого курса разгильдяй и нахал, идеально подходил, чтобы сцепиться.

– Я Странник, – невозмутимо ответил парень. – А тренироваться будем. И не нюхать, а самое главное.

– Я полагаю, что самое главное вам сегодня делать не стоит, – протяжно изрекла Эхо. – Подумайте, ведь и Вечер не советует, и все авторитетные источники…

Большой Бух молча нанизывал мясо на шампуры, и его руки блестели от маринада. Остальные – человек пять – были заняты разговором чуть в стороне.

– А мы не сразу, мы осторожно, – отмахнулся Валя.

Он встал и запустил руку в стряпню Большого Буха, вылавливая лук.

– Нет, – спокойно и ровно произнёс уже знакомый Жене бас. – Выход Туда я пока не разрешаю. Аристотель призывал во всём знать меру, и нам стоит прислушаться к этому голосу из глубины веков.

Манускрипт подошёл так незаметно, что при первых словах Женя даже слегка вздрогнула. Он не был уже таким смешным, как в преподавательской, среди отданных на растерзание курсовиков. Казалось, Манускрипта подменили. Нет, он остался таким же седым, таким же тучным, но в остальном… Пёстрого галстука не было и в помине – Манускрипт облачился в джинсы и тёмную водолазку. Двигался он теперь мягко и легко, несмотря на свои размеры.

– Мне нужна минута вашего внимания, – Манускрипт стремительно прошёл дальше на поляну, походя бросая тощий рюкзак на ближайшее бревно.

В мягком золотом свете наступающего вечера он был как камень, брошенный в озеро. Мирное дыхание пикника замерло. Женя поёжилась и подсела ближе к ещё минуту назад ненавистному костру. Остальные зашумели, собираясь вокруг Манускрипта.

– Пламечко, давай-ка и ты в коллектив, – потребовал Валя, облизывая пальцы. – Давай, давай.

– Кого сегодня утром морозило? – осведомился Манускрипт, когда все затихли.

– Меня! – пискляво сообщила Эхо, подрагивающими руками дёргая подвеску на жемчужной нитке.

– Нас, – сказал Валя.

– Да и меня, если хотите знать, – кивнул Большой Бух, вытирая руки о штаны. – Прямо безобразие.

– Так я и думал. В сущности, стоило ли много думать? В конце концов, как говорил всем известный Фридрих, он же Ницше, вера в категории разума есть причина нигилизма, – тихо сказал Манускрипт. – Друзья мои, я прошу вас передать всем. Завтра будет Большой Сбор, и надо бы присутствовать. Совершено убийство, а я имею основания полагать, что оно совершено при участии кого-то из нас.

– Какой ужас! – охнула Эхо и полезла в сумочку.

Руки у неё дрожали ещё сильнее, и она никак не могла справиться с поисками. Большой Бух принялся помогать, извлёк из груды носовых платков, трамвайных билетов и помад маленький флакончик корвалола, накапал тридцать капель в крышку от термоса.

– А ведь все такие воспитанные молодые люди! – простонала она, стуча зубами о металлический край.

Женя молчала. Она не хотела вмешиваться, не хотела вслушиваться, она вдруг вспомнила, что оказалась здесь совершенно случайно, и что вообще… Какое такое убийство? Убийства бывают в кино, они бывают, на худой конец, в новостях. Но чтобы вот так просто кого-то убили – без камеры, без сценария…

– Ладно, об этом мы позже, – твёрдо сказал Манускрипт. – А сейчас просьба – воздержитесь от прогулок в тёмное время суток и очень внимательно наблюдайте за собой. И просьба обзвонить всех, кого знаете, чтобы завтра нас было как можно больше. Только я вас прошу – вы не перестарайтесь. А то сейчас пойдёт испорченный телефон, расстроенные нервы… В конце концов, мудрые люди давно подметили, что рассудок есть нечувственная способность познания – вот и давайте без лишних эмоций. Кстати, спросите, кого морозило ещё. Обязательно всё записать. Я могу на вас рассчитывать?

– А что такое «морозит»? – тихо спросила Женя, отмахиваясь от комаров.

– Вот собаки, – буркнул Валя, давя очередного. – Правда лошади? А морозит – это у нас встроенная функция такая.

– Чего? – не поняла Женя.

Валя взял её за рукав, отвёл в сторону и принялся объяснять.

– Ну, помнишь, что с нами было, когда в тошниловке заседали? Это и есть «морозит». Мы чувствуем неправильные вещи.

– То есть? Всё, что делается неправильно?

– Нет, это нереально, да и хорошо, мы бы повымерзли, если бы нас всё так шибало. Это должно нас хоть как-то касаться, ну, хоть чуть-чуть. И исправить это должно быть в наших силах – только тогда нас морозит. Если Манускрипт сейчас выяснит, что морозило всех, то…

– Что? – Жене вдруг стало жутко.

Она ещё не знала, что ответит Валя, но что-то в ней догадывалось и отчаянно не хотело этого слышать.

– Или что всему клану грозит опасность, или что мы делаем какую-то очень плохую вещь. Кто-то из нас, кого надо найти и остановить. Иначе…ну, иначе смотри пункт первый.

– Опасность? – еле слышно выдохнула Женя, отчаянно желая оказаться где-нибудь в другом месте и забыть обо всём.

– Да, – кивнул Валя. – Вечер говорит, если что-то пойдёт не так, мы можем даже исчезнуть. Как неудачная ветвь эволюции. Только сейчас неудачные ветви очень быстро исчезают. Не то что динозавры. Клац – и нету. Моментально в море.

– Вам неинтересно? – резко поинтересовался Манускрипт.

– Интересно! – пискнула Женя.

Собственный голос показался ей очень похожим на голос Эха. Все смотрели в их с Валей сторону, и это было так, так – лучше бы сразу выгнали!

– Скажите, а тут…часто убивают?

– В том-то и дело, что впервые, – вздохнул Манускрипт. – У вас там стряпня не пригорит?

Женю как будто облили холодной водой. Только что говорили о смерти, и вот – опять о шашлыке. Она ошалело смотрела по сторонам – на поляну, брёвна, гору мусорных мешков, Большого Буха, снова трудящегося над шампурами, на растянувшегося на траве Валю… Всё казалось таким нереальным. Или нереальным было появление Манускрипта с его жуткими новостями. Эти два мира не могли быть одним целым. Ну никак.

– Есть-то надо, – ласково сказал Манускрипт. – И оценить старания Большого Буха. Так что ты не волнуйся. Будет день – будет пища, и будут новости. А сейчас мы больше ничего всё равно сделать не можем.

Женя позволила отвести себя обратно к костру и усадить. Благо, на брёвнах стало не тесно. Все принялись разбегаться подальше друг от друга и звонить знакомым. Женя никого не знала, так что звонить ей было некому, оставалось только наблюдать общий ажиотаж и кулинарные усилия Большого Буха.

– Кстати, на самом деле я Бах, – доверительно сообщил он. – Иван Иванович Бах. Но всем остальным это кажется странным.

– У вас у всех такие фамилии редкие? – поинтересовалась Женя.

– Да он Вивальди на самом деле, просто прибедняется, – вмешался Валя. – Знаешь анекдот про Вовочку, как он в первый класс пришёл?

Большой Бух покраснел и принялся интенсивно копаться в своей банке, вылавливая последние куски.

– Так что же всё-таки случилось? – обратился он к Манускрипту. – Можешь рассказать детальки?

– О неприятном завтра, – покачал головой Манускрипт. – Боюсь, это не та тема, которую надо обсуждать за твоими шашлыками. И кроме того, я не люблю много раз повторять. Профессия, знаете ли… Всё время говорю, говорю – язык устаёт.

Большой Бух шумно вздохнул и определил на угли последний шампур.

– Всё-таки какой кошмар, – покачал головой он. – А что Вечер думает? Может, нам надо всем успокоительного? Хотя бы для крохотной профилактики?

– Вечер завтра сам всё скажет, – ответил Манускрипт. – Он пока что ещё не уверен.

– Лекарства вредны, – сообщила благоухающая корвалолом Эхо. – Вот чайку тибетского не хотите ли?

– Хочу, – улыбнулся Манускрипт. – И давайте побыстрее. Не надо, чтобы мы сидели тут затемно, – Эхо сразу вскочила и принялась суетливо разыскивать термос.

Они поели – молча, второпях, будто собирались в дорогу, и идти было далеко, километры и километры. Большой Бух как-то суетливо передавал еду, едва не роняя, Эхо почти не ела, зато Валя наворачивал за двоих и даже пытался завязать беседу. Солнце село, и Жене хотелось как можно скорее убраться из леса.

Она вскочила одной из первых, подхватила сумочку и наскоро попрощалась со всеми. Валя без возражений последовал её примеру.

– Ты это, если что, – попросил парень – голос его был таким серьёзным, что Женя вздрогнула, – за шкварник меня хватай или по голове. Ладно? Ну, мало ли…

Женя не ответила. Было ясно, что он не шутит. Её снова прошибло ознобом, даже пальцы онемели. Сходила, называется, на пикничок.

Всё-таки домой они добирались в темноте. Жуть – особенно после всего, что было. Женя видела ночью довольно плохо, поэтому выбираться из леса пришлось, крепко держась за руку приятеля. Сначала было страшно и хоть глаз выколи. Даже от Вали как будто осталась только напряжённая ладонь, на которой Женя повисла, изо всех сил стараясь не угодить в яму, не врезаться лбом в ствол или столб, и вообще как-нибудь не покалечиться.

Потом темнота, до сих пор совершенно непроглядная, обрела форму и осязаемость. Конечно, Женя не стала видеть, но зато она теперь ощущала дорогу, ветви, кусты так ясно, что зрение было ей без надобности. Это стало похоже на давно заученный танец. Когда ни о чём не думаешь, а тело знает всё само, только лети. Она уже не цеплялась за руку Вали так судорожно, и услышала, как он пробубнил что-то одобрительное. Совсем отпустить его пальцы было всё же страшновато, но и висеть на спутнике не приходилось. Мир вокруг медленно колебался, как густое желе, и в каждой тягучей волне, в каждой пустоте, в каждом изгибе для Жени находилось самое удобное место. Постепенно её наполнила спокойная радость, растворившая тревоги и усталость без остатка. Было тепло и ни капли не страшно. Можно было даже закрыть глаза – всё равно в лесу ничего не видно, так к чему напрягать их?

Когда в женин покой вломился свет городских фонарей и окон, она ощутила такое раздражение, что даже почти не заметила чёрную тень, мелькнувшую где-то на грани сознания. Валина ладонь стала влажной. Выходя в полосу слабого желтоватого света, Женя увидела, как парень лезет в карман, и потом в его руке неожиданно взблескивает сталь.

– Не надо, Валь, – попросила она, – никого же нету.

– Пойдём скорее, – коротко рыкнул Валя, но нож всё-таки спрятал.

Они продолжали идти молча.

Чем ближе был дом, тем яснее становилось, что эссе не написано, к семинару Женя не готова, а на часах уже чёрт знает сколько, и о чём она только думала. По сравнению с мыслями об убийствах, оборотнях и мире, колыхающемся, как желе, это было даже приятно.

– Больше всего я хочу поспать, – вдруг сообщил Валя. – И чтобы утром всё это оказалось вчерашним кошмаром.

Он стащил с головы бандану и тряхнул волосами.

– Но ведь не окажется, вот что паршиво… – вздохнул он. – Слушай, а если завтра нас кто-нибудь съест, то можно я сегодня тебя поцелую?

Женя на всякий случай хихикнула, хотя ей казалось, что Валя не совсем шутит.

– Так я же падаван, – пробормотала она.

– Падаван, – ласково протянул Валя, обнимая её. – Я мог сказать, что это входит в программу, но я честный. Если хочешь, пошли меня прямо сейчас. Могу подсказать адреса от трёх до пяти букв, – последнее он еле слышно дохнул уже почти в ухо – или в шею. – Плаамечко…

Женя никуда его не послала – ни на три буквы, ни на пять. Но потом, взмывая по лестнице и нашаривая в кармане ключ, всё пыталась понять, почему. Ей никогда не нравились такие, как Валя. И она принципиально не целовалась на первом свидании. А если ещё учесть, что и свидания-то не было…

Пробежать через прихожую надо было молниеносно – туфли отшвырнуть в разные стороны, самой в два прыжка залететь в комнату и закрыться на стул. Иначе – пиши пропало. Женина мама умела и любила читать нотации. Её вдохновения могло преспокойно хватить до утра. Причём такие мелочи как подготовка к семинару ни капли её не волновали, если она хотела выказать своё неудовольствие Жениным прилежанием. Выискивая в ящике нужную тетрадь и старательно игнорируя ворчание матери за стеной, Женя продолжала размышлять об этом.

— О чём ты только думаешь? – не утихал высокий нервный голос. – Ночь на дворе… Совести нет никакой…

«Совесть – это понятие, которое обозначает «внутреннего стража», стоящего у основания всяких человеческих поступков и даже их мотивов», – участливо подсказал конспект по этике.

Ведь ему же всё равно, Вале. Не было у него никаких мотивов и никакого стража. Он просто хотел целоваться, он сумасшедший, он…она ему не нравится!

– Мать извелась вся, не спит по твоей милости, ты хоть бы о матери подумала. Здоровая девица, а совести как у годовалой…

«В глубокой древности понятие морали имело синкретический тип бытования».

Синкретический, кретинический… Семинар отошёл на второй план, потом плавно переполз на пятнадцатый, а потом вообще исчез.

– А если бы тебя там убили? Сейчас же это просто – тюк по голове, и всё.

– А раньше было сложнее – только по справке из обкома, – на всякий случай огрызнулась Женя. – И в порядке живой очереди, – ну, просто чтобы мать не думала, будто Женю можно отчитывать, как маленькую.

Она отшвырнула конспект и подошла к висящему на стене зеркалу. Зеркало было старое, мутное по краям, да и отражение глаз тоже не радовало. На Женю смотрела толстая рыжая девчонка со злыми синими глазами и веснушками по всему лицу. Вдобавок в волосах застрял сухой лист, позапрошлогодний, наверное, грязный и жалкий. А на кофточке расплылось жирное пятно – такая себе крабовидная туманность. На самом видном месте! Было совершенно очевидно, что Валя издевался. Целоваться с ЭТИМ Женя бы и сама не стала, тем более просто так, ради поцеловаться.

В отчаянии она опять разыскала конспект – на этот раз под кроватью – и, горя до корней волос от стыда и обиды, уткнулась в него невидящим взглядом. «В глубокой древности понятие морали имело синкретический тип бытования». Буквы сложились в предложение и опять расплылись в синевато-клеточковую муть.

– Ты безалаберная! Ты живёшь одним днём! Ни на шаг вперёд не думаешь! Гулянки с утра до ночи…

Это была первая Женина прогулка за весь сентябрь, но отвечать она не стала. Полусонно уткнувшись в тетрадные клеточки, она думала о Вале, точнее, не думала, а просто существовала в одном пространстве с его склонённым для поцелуя лицом. Неправдоподобно серьёзным. Свински серьёзным, если на то пошло. Это называется «вешать лапшу». А она и уши подставила.

Потом сквозь умильную Валину харю проглянула кастрюля с этой самой лапшой, нахально покачалась в воздухе и опрокинулась, лапша посыпалась откуда-то сверху, обвивая уши, как сотни склизких червяков. Женя сдирала их, бросала на стол и била конспектом по этике. Конспект возмущался и бубнил что-то про синкретическое бытование морали, а лапша падала и падала, и не было ей конца. Задыхаясь в наплыве скользких трубочек и собственном отвращении, Женя проснулась.

Светало. Мать затихла. Из белесой утренней светомглы островом выступил угловатый громоздкий шкаф. На сильном ветру хлопала открытая форточка. Болела спина, болели плечи, болел затылок. По мере пробуждения становилось совершенно ясно, что к семинару Женя не готова, эссе придётся писать левой задней во время первой лекции, и вообще… «Вообще» – это был Валя. Мысль о нём прошибла, как током, насквозь. Женя вздрогнула, тяжело поднялась со стула и начала собираться. Об убийстве она в то утро больше не думала. Валин поцелуй был катастрофой вселенского масштаба.

Глава 2. Манускрипт и Странник.

Спрессованная озлобленной автобусной толпой, Женя медленно приходила в некое подобие сознания… Помнила и не помнила вчера, похожее на долгую и бурную жизнь. Даже не верилось, что всё на свете можно уложить в один день, один-единственный, долгий, как сползание капли, быстрый, как поток талой воды…

– Вообще-то я мечтал быть волком, – сообщил Валя. – Но мы россомахи, и с этим приходится мириться. А учитывая, что я обычно эльф – ну, ты знаешь… В общем, по выходным можно и россомахой побыть.

За широким мутноватым окном, чуть выше соседней кровли, было небо – дымчатое, мягкое, как породистая кошка. Оно пенилось, ластилось, тёрлось о крыши, и вдруг перерождалось в молочный коктейль, низвергаясь по водостокам в бурлящие лужи.

Сидеть на узком гранитном подоконнике вряд ли было удобно. Но Валя сидел, примостившись с краю, как на насест, и опираясь обеими руками – очень, кстати, своеобразными. Закатанные рукава открывали всевозможные браслеты, украшавшие руки Вали как минимум по локоть (дальше просто не было видно). Тут был браслет из металлических колечек – останки неудавшейся кольчуги, браслет из тёмного меха, фенечки из бисера – Валя не пренебрегал ничем.

– Ты не забыла? Будешь моим падаваном! – безапелляционно заявил он.

– Вторые сутки ругаешься, – фыркнула Женя. – Если бы я знала, кто такой этот…

– Ты что, «Звёздные войны» не смотрела? – изумился Валя, теребя самую узкую фенечку на запястье.

– Неа, я не лю кино.

– Обязательно пойдём. Для общего развития. А падаван…это…короче, будешь меня слушаться и спрашивать, если что, понятно?

Женя кивнула. Где россомаха, там и падаван. Какая, в конце концов, разница, когда такое творится?

– Тогда пошли, а то время идёт-идёт-идёт, а время, это деньги, а деньги – это зло, а на некоторых зла вечно не хватает, – Валя встал с подоконника и галантно подхватил Женину сумку. – Чуть не забыл, – добавил он, вежливо протягивая Жене руку, – я – Странник.

Женя собралась ответить на пожатие, но Странник притянул её кисть к губам и легонько чмокнул в тыльную сторону ладони. Вечно придумает… Валя был самым непредсказуемым Жениным однокурсником, и надо же такому случиться, что она теперь его этот…поддаван.

Лестницы и коридоры, которые им пришлось миновать, сплетались в один лабиринт, и Женя подумала, что без Вали точно бы заблудилась. Первокурсникам приходилось вообще тяжело – ну как нормальному человеку понять такое? Если для того, чтобы попасть в некоторые аудитории на втором этаже, надо подняться на третий, пройти до поворота и спуститься на второй? Или с шестого на пятый, а оттуда по малой лестнице. Тут нужна была карта или навык. Женя запоминала всё это с трудом, и даже ко второму курсу знала с горем пополам едва ли десятую часть университета. Каждый новый предмет, на который надо было идти в новую аудиторию, становился для Жени причиной как минимум недели блужданий или «падений на хвосты» друзьям.

Наконец они вошли в преподавательскую какой-то кафедры философского факультета, большую и гулкую, как пещера, и забитую, как старая кладовка. Лавируя среди старых громоздких столов, занимавших почти всё пространство, Валя подвёл Женю к толстому седому мужчине в странном пёстром галстуке.

– Манускрипт, это Женя, – тихонько сообщил он.

Манускрипт протиснулся между столами к двери в смежную комнату, приоткрыл её и крикнул: «Я на консультации, Верочка!». Оттуда что-то неразборчиво пробубнили, и Манускрипт вернулся к посетителям.

– Пал Палыч, – басом представился он. – Знаменский. Только не смейтесь. – от Пал Палыча пахло неизвестными Жене духами, библиотечной пылью и задумчивостью – этот запах она про себя называла именно так.

– Она не адепт великого ящика, – утешил Валя.

– Ну и ладно, главное книжки читать, – кивнул Пал Палыч. – Значит, барышня, нашего полку прибыло, мда?

– Прибыло, – кивнула Женя, еле сдерживаясь, чтобы не прокомментировать «барышню».

– Ну тогда будем знакомы, я – глава клана Россомахи. Так сказать, настоятель – постоянно на чём-то настаиваю, – с улыбкой сообщил Манускрипт. – Правило первое и единственное – живи как жила, понятно?

– Нет, – отозвалась Женя.

– Учись, развлекайся, ищи работу, что неясно? Как говорили древние, кто может много, не в состоянии довольствоваться малым. Так что если ты станешь…эээ…скажем, немного применять свои способности в корыстных целях, никто тебя не осудит, только меру знай. Не будешь знать – сама пожалеешь, мерзко станет жить на свете. А не станет – я помогу. Уяснила?

– Уяснила, – вздохнула Женя.

– В первое время будешь слушаться Странника, ну а потом вникнешь, разберёшься, и с богом.

Валя гордо кивнул.

– Теперь, значит, так, у нас сбор в последнюю субботу каждого месяца. По погоде смотря – чаепитие там, шашлычок, диспуты на разные темы. Хочешь – приходи, не хочешь – как хочешь. Летом и зимой – состязания для тех, кому неймётся. Можешь себе ерунды всякой купить, только очень тебя прошу, не мозоль никому глаза всем этим. Человек – существо социальное, из каковой социальности проистекает потребность в общении. Смотри на это как на способ завести полезные знакомства и… ну, как на клуб по интересам. Мы друг друга понимаем, а большего не надо ни одному человеку. Даже если он россомаха. Понятно?

Женя вздохнула.

– Понимаю, понимаю, – снисходительно пожалел её Манускрипт, – все другого ждут. Молодые особенно. Но со временем ты сама со мной согласишься. Люди должны жить по-людски, а не выть на луну, потому что homo homini – ну, дальше вы знаете. – Валя принялся старательно изучать потолок. – Вот так. А теперь извините меня, ребята, но дела, дела…

– Пошли! – бросил Валя, забирая со стола сумки. – Манускрипт, – он сделал паузу и картинно раскланялся, – всё чик-чик. Девушка в надёжных руках.

– Кстати, ты как именоваться будешь? – спросил Пал Палыч. – Мне ведь надо тебя записать.

– Я Женя, – робко сообщила она.

– У нас тут принято псевдонимы давать… Или сами берут, – Манускрипт развёл руками, как бы извиняясь за такую странность.

– Давай назовём тебя Пламечко. Антуражно, ласково и со вкусом, – предложил Валя. – Такое маленькое пламя.

– Ну тебя, – отмахнулась Женя.

– Тогда Облачко, – не унимался парень.

– Где-то на белом свете, там, где всегда мороз…, – заслышав тонкоголосое мурлыкание, Манускрипт вытащил из кармана мобильник в футляре от очков, махнул Вале, чтобы замолчал, и нажал вызов.

– Да-а? – протянул он. – Слушаю, – он действительно слушал несколько секунд, и лицо его слегка серело. – Вы уверены? – ребята переглянулись, но молчали.

Манускрипт помрачнел окончательно.

– Я сейчас выезжаю, ничего не делайте, ясно?… Вы ещё здесь? – возмутился он, запихивая телефон обратно в футляр. – У вас что, пар нет? Идите, идите, мы ещё по… Верочка, я вернусь через час! – Пал Палыч схватил с вешалки довольно потёртую шляпу и выскочил из комнаты.

– Странно, – пожал плечами Валя. – Чего это он? Никогда так не убегал.

– Мало ли что может случиться у человека, – отозвалась Женя.

– Ладно, – решил парень, – тогда пошли, юный падаван, пошли – по рюмке чая…

– Пара, – напомнила Женя.

– Пламечко, ставлю тебе на вид – ты зануда, – отмахнулся Валя. – Идём в буфет – и точка.

– Я не Пламечко! – возмутилась Женя, но вдохновлённый ролью наставника Странник уже вовсю нёсся вперёд, размахивая её сумкой.

Комната, крашеная комковатой масляной краской – белой, под евроремонт – тоже была длинной и тесной одновременно. Пустые столы вперемешку со стульями, солнечными зайчиками и рекламными плакатами – жуткая цветная мешанина, пластмассовая и ядовитая… В буфете, носившем гордое звание кафетерия, а в просторечии – чуть менее гордое звание тошниловки, почти никого не было – звонок прозвенел минут десять назад, – поэтому они легко нашли себе место. Валя даже два раза пересел, выбирая окошко попривлекательнее. Заспанная буфетчица в фиолетовом фартуке с оборочками шмякнула на прилавок две тарелки оливье и налила чай в пластиковые стаканчики. От неё пахло раздражением, газетной краской, перепачкавшей пальцы, и дешёвыми тенями. Женя сразу стала дышать через рот – излюбленный приём против надоедливых запахов. Смахнув деньги в карман фартука, буфетчица вернулась к сборнику кроссвордов и зашевелила губами, пересчитывая клетки.

– Лично я всегда голоден, как волк, – сообщил Валя. – Хотя и россомаха. А ты знаешь, что настоящие россомахи приманку из капканов жрут?

– Нет, – отозвалась Женя, – а они правда?

– Нам так Вечер рассказывал, он биолог, говорит, правда. Лопают и не попадаются. А ещё если россомаха хоть раз попробует человеческой крови, то она становится людоедкой. Так что не кусай знакомых.

– Но мы же не превращаемся в россомах.

– А кто его знает! – Валя заглотил первую ложку оливье – он отчаянно старался вести себя вежливо и не болтать с набитым ртом. – Может, научимся. Хотя Вечер говорит, что не надо. Даже то, что мы умеем – новый виток эволюции, ну и всё такое. К тому же совершенно неясно, к чему мы придём, когда нас станет больше, чем обычных людей. Сплошной знак вопроса, а вопрос, как говорили древние китайцы, содержит в себе готовый ответ. Хотя, может, это были не древние и не китайцы.

– А с чего это нас должно стать больше?

– Без понятия, – Валя снова оторвался от еды. – Но Вечер говорит, что однажды… Правда, мы с тобой до этого не доживём. Слишком всё медленно. Я не жалуюсь, меня и так всё устраивает.

– Слушай, – спросила Женя, – а что это он мне ерунду предлагал купить? Какая такая ерунда?

– Ааа, это зри, – Странник порылся в карманах и вывалил на не слишком чистый пластмассовый стол целую гору всевозможной мелочи.

Тут был браслет с оскаленной мордой, кулон в форме звериного следа, подвеска в виде собственно россомахи, небольшой нож с костяной рукояткой и прочее – вполне в Валином духе.

– А тебя за этот нож в милицию не? – начала девушка.

– Да что ты, – перебил Валя, – оно коротенькое. Холодным оружием не считается. Да и потом, я же россомаха, что я, фараонов не перехитрю?

– Я бы не рисковала, – в голосе Жени было сомнение, но особо спорить она не стала. – Так что всё это?

– Ну, ритуальный нож, сама видишь. Раньше верили, что любой славянин может оборотиться волком, если кувыркнётся через такой нож. Знак Россомахи, След Россомахи… Красивые, такое у нас многие носят, но Манускрипт говорит, что это не обязательно. Он вообще не любит знаков и всякой… это, – Валя выпрямился, откашлялся, организовал гримасу а-ля зубная боль, – мишуры, закрывающей духовную красоту. Что-то такое… Но нам не запрещает. Если хочешь, подскажу, кто такие делает. Тебе бы пошло.

Он как-то пристально посмотрел на Женю, совсем не учительски. Продолжалось это всего несколько секунд, которых Жене хватило, чтобы заволноваться.

– А не хочешь – не таскай. Хотя ножик – ценный артефакт. Магичить можно, народное имущество портить, в руках вертеть. Полезная вещь. Ну, и если от хулиганов отбиваться.

– Да хулиган таким ножиком знаешь… – отмахнулась Женя. – Отберёт и ещё изуродует.

– Ну, у нас, россомах, свои способы… – Валя закатил глаза под лоб, точнее, под небрежные длинные пряди, свисавшие так и сяк.

Впрочем, сегодня он совсем не раздражал Женю. Ну, рисуется, ну, феньками гремит – важно было совсем не это.

– Заладил, мы, россомахи, а что мы можем вообще? Я только людей вижу – хотя скорее нюхаю, как собака, – Женя даже прыснула, так нелепо было представить себя в роли собаки. – И ещё иногда меня уносит… Не могу объяснить, как это.

– Не знаю, как тебя уносит, куда и зачем, – ответил Валя, – хотя, кажется, догадываюсь. Но у тебя же теперь есть учитель. И Сила с тобой пребудет ежедневно. И знания джедаев…

Девушка не ответила. Повеяло вечными льдами – такими, над которыми пар, как из холодильника, над которыми птицы на лету замерзают. Женя сначала ощутила этот холод где-то глубоко в животе, а потом стало казаться, что это воздух вокруг холодный, нет, холоднючий – зубы заломило. Потом стало ясно, что это не холод, а ужас. Валя забеспокоился, ухватил свой ритуальный нож и сжал рукоятку, даже костяшки пальцев побелели.

– Пламечко, ты чуешь? – шёпотом спросил он.

– Ага, – сдавленно выкашляла Женя, даже не подумав возражать против Пламечка. – Что это?

Больше всего на свете ей хотелось забиться куда-нибудь подальше и замереть.

– Только мы ж люди, а? – довольно неуверенно произнёс Валя, – Давай просто …медленно… На полупару. На вторую.

– Ага, давай, – согласилась Женя.

Они встали, собрали вещи и, ёжась, как зимним утром, потопали из буфета. А вечером был пикник, а после пикника была долгая тёмная дорога, а потом Валя поцеловал Женю, и ещё неизвестно, что с чего началось.

Глава 3. Большой сбор.

Появление Вали на первой паре было событием нечастым. Тем не менее, катафалком в пальто притащившись к восьми, Женя обнаружила его сидящим на преподавательском столе и травящим какие-то байки немногочисленным сокурсникам.

– Женька, салют! – громогласно объявил он. – Ты тоже решила проявить героизм и встать в шесть утра?

Женькино настроение совершило головокружительный прыжок от плинтуса к центру Земли, а потом зачем-то на секунду скакнуло в стратосферу… И обратно. Женя охнула и плюхнулась за ближайшую парту. На её колготках расползалась ветвистая стрелка, а в душе скребли кошки – большие, дикие и наглые.

Валя перемахнул через парту и прискамеился рядом.

– Пламечко, хочешь яблочко?

Женя не ответила. Она чувствовала, как лицо заливается краской, жар подползает от подбородка к переносице, а от щёк ползёт куда-то к ушам и в волосы.

– Понимаю, утро добрым не бывает, – посочувствовал Странник. – Я вот тоже спать хочу, – и он демонстративно зевнул. – Ничего, перерыв будет, кофейку попьём, а?

– А-кха-кха-га, – выкашляла Женя из пересохшего горла.

Сколько она теперь ни смотрела на Валю – а всё видела, как он наклоняется и целует её. Решила не смотреть. Положила голову на руки и притворилась, что дремлет. Звуки сразу стали гулкими и далёкими, как будто Женя и вправду засыпала, но они так громко отдавались в ушах, что по-настоящему заснуть ей вряд ли бы удалось.

– Нет, – возражал Валя на другом краю мироздания, – нет, сегодня здесь я сижу. Ну и что? Я первый пришёл, дрыхнуть меньше надо.

– Кто бы говорил! – возмутился Костя, староста и отличник. – Тебя вообще никогда не видно, а сегодня вдруг приспичило в первый ряд.

– А сегодня я учиться хочу, – нагло ответствовал Валя. – И у меня зрение слабое. И слух. Посидел впереди, дай и другим посидеть, а то что за оккупация такая? Я, может, тоже хочу повышенную стипуху. И красный диплом.

– Да ну тебя, – буркнул Костя, но связываться не стал.

Он был философ и не любил решать свои проблемы силой – что казалось довольно странным при Костиных габаритах. Шкафчик с антресолями…

Женя подняла голову как раз в тот момент, когда Валя швырнул на столешницу изрисованную общую тетрадь. Простая картонная обложка была сплошь покрыта единорогами, вампирами, странными завитушками, мечами и латинскими изречениями на будто бы скомканных лентах.

– О, проснулась! – обрадовался Валя. – Хочешь послушать? – он протягивал Жене один наушник от своего плеера.

Второй уже торчал в Валином ухе, и это означало, что сидеть придётся очень близко. С трудом соображая, что происходит, Женя позволила приладить себе наушник и едва не оглохла от потока чего-то очень громкого и малопонятного. Совершенно ошарашенная, она и не подумала протестовать, когда Валя обнял её одной рукой, второй продолжая разрисовывать обложку тетради.

– Всё, слушаем музыку – и не волнует, – его довольный голос продрался сквозь шторм ударных и бешеный стук Женькиного сердца как раз одновременно со звонком.

На плече очень удобно заснуть и ничего не видеть, не слышать, плыть в этом тепле без берегов. Ей не помешала бы даже музыка, если бы Валя всегда сидел рядом, и можно было бы облокотиться на его плечо. Но – пара, эссе… Женя вытащила наушник и отдала Вале. В аудиторию уже входил преподаватель – худой, как оструганная до зубочистки спичка, узколицый, с козлиной бородкой и короткой светлой стрижкой.

– Эммм, – начал он.

Валя сделал серьёзное лицо и раскрыл тетрадь.

– Эммм, студенты, доброе..эммм…утро. Эммм, у нас сегодня лекция на тему…

Женя вытащила зебру и бумагу. Ей нужно было обязательно написать эссе. Первая пара в пятницу для этого в принципе подходила. Преподаватель, которого студенты между собой называли Мееее, читал лекции тихо, монотонно, капая слова, как протекающий кран, и вообще не обращая внимания на слушателей. Можно было хоть ящики на первом ряду сколачивать. Валя дисциплинированно прикрыл наушники капюшоном, добавил к серьёзной гримасе некоторую ноту простуженности и уткнулся в конспект. Он не мешал Жене, не приставал с разговорами, вообще никак не напоминал о себе. Но уже одно то, что Валя сидел по соседству, совершенно выбивало Женю из колеи. Просто потому, что накануне вечером они целовались, а сейчас он сидел так близко, и даже случайное касание локтями напоминало об этом.

Написав полстраницы откровенной бредятины, она сдалась и до конца полупары просидела, бессмысленно таращась на Мееее. Звонок постучался в её сознание, потом решил лететь своей дорогой, всё равно это чучело не растормошишь.

– О юный падаван, – изрёк Валя, потягиваясь, – так как насчёт учиться? Скипать в изгнание не с руки старому Йоде, если последователей не оставит он.

Женя умоляюще посмотрела на нового соседа по парте, правда, она ещё сама не решила, о чём следует умолять – чтобы её ещё раз поцеловали или чтобы оставили в покое раз и навсегда.

– Задание первое – когда Мееее начнёт занятие, встать и доблестно выйти в коридор. Так, чтобы никто ничего не заметил. Это очень просто.

– Что? – жалобно спросила Женя. – Я эссе не дописала.

– Эссе преходяще, искусство россомах вечно, – отозвался Валя. – И вообще, если ты будешь меня слушаться, то быстро освоишься, перестанешь быть моим падаваном и обитать под дурным влиянием. Давай-ка, собирай вещи, пока благородные доны не вернулись к наукам.

Двигаясь, как сомнамбула, Женя собрала тетрадь, цветные ручки, скомкала зебру. Большие листы бумаги никак не хотели умещаться в довольно-таки скромных размеров сумке, поэтому она испортила два или три. Встряхнув раздувшуюся от обилия вещей потёртую сумку, она уселась на место.

Валя ещё шумно здоровался с кем-то, грыз яблоко и снова предлагал ей, но ответить Женя не успела – в аудиторию вошёл торжественный и сосредоточенный Мееее.

– Итак, на чём мы остановились? – изрёк он, и, не дожидаясь ответа, продолжил тянуть словесную тягомотину, от окна к кафедре, от кафедры к доске, и обратно, и снова, и до плюс бесконечности.

Женя заёрзала на скамье, чувствуя взгляд Странника правым плечом.

– Я так не могу, Валя, – прошипела она.

– А ты представь, что Мееее – капкан. И все остальные – маленькие капканчики. И ты должна уйти от каждого. А приманка…мммм…свобода на ближайшие часы. И мороженое.

Костя, угнездившийся на соседнем ряду, посмотрел на Женю с укоризной.

– Да-вай, – промурлыкал Валя чуть ли в самое ухо.

Капканы… Правду говоря, Женя никогда их не видела. За исключением старой мышеловки, валявшейся в кладовой уже не первый десяток лет, и, наверное, уже полвека не ловившей ни одной мыши. Вот если бы ей надо было миновать эту мышеловку… Женя задумалась. Если бы ей надо было – она бы просто обошла её. Там была одна проволочка, чтобы подпирать рамку на пружине. И просто не надо было её касаться, если не хочешь заработать с размаху по пальцам. Ноющее и одновременно щекотное чувство, уже давно знакомое Жене, появилось где-то между рёбер и стало постепенно подниматься вверх.

Она встала и, старательно не попадаясь палочкам-однокурсникам и проволочке-Мееее, направилась к двери. Валя потопал следом. Его ликование и одобрение ощущалось как раз посередине между лопаток. Хотелось смеяться, но Женя не стала – ей надо было идти очень тихо и не наступать на проволочку. Весь курс, словно замороженный, смотрел на Мееее, и никто даже не обернулся к Жене. Она сама себе не верила, но старалась отложить охи и ахи до коридора. Наконец – спустя очень медленную минуту, пронизанную меловой пылью и болезненно-радостным волнением – девушка оказалась перед облупленной белой дверью и распахнула её.

Валя увлёк Женю в коридор, легко положив ладонь на спину, будто учил плавать. Дверь захлопнулась за ними, и только тогда мир снова стал таким же быстрым и прозрачным, как раньше. Мухи летали на своей нормальной скорости, солнце обрело теплоту, руки задрожали, зубы стукнули, сумка упала на пол.

Коридор был совершенно пуст, если не считать ленивой буфетской кошки, гревшейся на подоконнике. Валя оглянулся и притянул Женю к себе. Было совершенно всё равно, что она только что сбежала с пары прямо на глазах у Мееее, что едва начатое эссе в непотребно скомканном виде торчит из полуоткрытой косметички, что кошка смотрит пучеглазо. Можно было дышать через нос и чувствовать, что от Вали пахнет Валей и радостью – тоже Валиной, особой. А ещё железом и зелёным чаем.

– Нас здесь нет, – еле слышно сообщил Валя. – Нас здесь совсем нет, – и потянул Женю за собой куда-то на лестницу.

Только уже спускаясь на первый этаж, она поняла, что там, в коридоре, чуть ли не мимо них прошествовало какое-то начальство.

– Декан нас не видел, – беззаботно заявил Валя, – точно тебе говорю. Ты молодец, с первого раза осилила.

– Де-кан? – в ужасе переспросила Женя. – Ты серьёзно?

– Декан, ну и что? – пожал плечами Валя. – от Мееее ты ушла, от старосты ушла, от двух групп ушла, а от декана вдруг да не сможешь? Говорю тебе, как раз на подходе он точно о чём-то задумался, или увидел у себя под ногами что-то крайне интересное, или у него зазвонил мобильник.. Короче, он нас не увидел.

– А если всё-таки увидел? – не унималась Женя.

– Завтра узнаем, – спокойно ответил Валя. – Не волнуйся раньше времени. Если б что, он поднял бы скандал прямо сейчас. Но если у него на уме нечто садистское, то пока что от нас ничего не зависит. Короче, Пламечко, не ной, ставлю тебе пять с плюсом и угощу мороженым. Утешишься после мороженого?

– Из-за тебя я вылечу из Универа, – буркнула Женя.

– Торжественно клянусь не сбивать тебя с пути истинного, – пообещал Валя. – А за один прогул не выгоняют, можешь мне поверить. Уж я столько прогулял, столько – и до сих пор вот… грызу, ну, гранит.

Эссе Женя так и не сдала. Ко времени, когда они отправились на Большой сбор, девушка уже успела посидеть на знакомом Валином чердаке (оттуда был отличный вид, слегка подпорченный невероятным сквозняком), съесть несколько порций мороженого (в горле отчётливо першило), вздремнуть на солнышке в глубине заброшенного парка, причём Валя терпеливо работал подушкой, слушающей плеер. Больше всего её теперь тянуло домой, но Валя и слышать об этом не хотел.

– Подумай, – говорил он дорогой, – это ж не просто так пива попить собираются, тут вопрос важный, и никто за нас всех его не решит. А ты – домой. Нет уж, надо топать, послушать, что там и как.

На старом месте, где недавно Большой Бух жарил шашлыки, нестройно гудела большая разношерстная толпа. Одни сидели на брёвнах, другие стояли небольшими группами, третьи бродили от вторых к первым и обратно. Тут были подростки, старики, взрослые, одетые бедно и дорого, опрятно и неряшливо, модно и совершенно безвкусно. Один раз навстречу Жене и Вале попался студент-китаец, штудировавший при слабеющем вечернем свете учебник по теории вероятности. Какие-то патлатые личности в балахонах и кожаных куртках наперебой протягивали Вале украшенные черепастыми перстнями руки. Валя со всеми здоровался и шёл дальше, к центру волнующегося россомашьего моря, пробивая дорогу для Жени, как ледокол.

Там на массивном чурбаке восседал Манускрипт, беседовавший с несколькими людьми примерно своих лет. Валя усадил Женю на куртку и расположился рядом. Естественно, в обнимку – по-другому они в этот день нигде не сидели. Жене уже было как-то даже неудобно думать, будто она ни капли не нравится Вале.

Шум и шушукание окружили их плотной, почти осязаемой волной, и Женя привычно перешла на дыхание через рот. Она не любила ощущать слишком много запахов, а некоторые из присутствующих явно не слишком заботились о чистоте. Валя молчал вместе с ней, не зубоскалил, как обычно. Просто тихо сидел, не слишком навязчиво обнимая одной рукой.

Постепенно шум утихал. Россомахи расселись по кругу в несколько рядов, оставив центр поляны свободным. Одни находили себе чурбаки и брёвна, другие принесли раскладные стулья или коврики, третьи, нисколько не смущаясь вечерней прохладой, садились прямо на землю. В середине, у разведённого кем-то костра, остался только Манускрипт. Он сидел у огня на корточках и меланхолично подбрасывал ветки, иногда только вставая, чтобы сломать палку о колено.

Установилась относительная тишина – если кто и разговаривал, то вполголоса или шёпотом, хождения туда-сюда прекратились окончательно. Несколько россомах, двигаясь бесшумно и быстро, воткнули в землю за спинами сидящих несколько факелов, и зажгли их. Манускрипт никак не участвовал в приготовлениях, не отдавал распоряжений. Но казалось, что тишина, спокойствие и порядок исходят именно от него, тихо и уютно устроившегося у костра и ворошащего угли.

Наконец он встал, оглядел собравшихся и произнёс: «Ну, хорошо».

Тишина стала полной – Женя услышала писк комаров и отдалённый гул железной дороги.

«Думаю, ждать ещё кого-то бессмысленно, – продолжил Манускрипт. – Все, кто мог, уже пришли. Тогда начнём, пожалуй. Мне очень жаль, что мы собрались все вместе по такому грустному и страшному поводу – да, не побоюсь этого слова. Но так или иначе – я рад видеть всех вас».

Женя прижалась к Вале. Она больше не злилась на него – ни капли. Неважно, правду ли он говорил – важно, что он был рядом, пока она боялась и недоумевала.

«На этом я закончу предисловие, – сухо и печально сказал Манускрипт. – Вчера я узнал, что оборотень совершил убийство».

Россомахи зашумели. Женя не различала отдельных слов в общем возмущённом и взволнованном гуле, но ей тоже захотелось говорить хоть что-нибудь – спрашивать, злиться, требовать доказательств. Хоть что-то, чтобы по-прежнему думать, будто от неё зависит хоть малая доля событий.

– Вы, конечно, спросите, как я узнал, что убийцей был именно оборотень. И будете совершенно правы. Признание какого-либо суждения истинным происходит в нашем рассудке – это ещё в восемнадцатом веке установили великие умы. Впрочем, не будем отвлекаться.

На последней фразе россомахи одобрительно загудели. Кто-то даже свистнул, но его зашикали соседи.

– Я тоже задал себе этот вопрос сразу, как только закрались первые подозрения. Итак, изложу по порядку. У меня есть кое-какие знакомства – понимаете, наши, они даже в милиции есть. И это просто совпадение, что убитую обнаружил именно один из нас. Конечно, он сразу позвонил мне, но имя я называть не буду – он и так рисковал. Рваная рана на горле – это вам не нож под ребром и не пуля в сердце. Там следы от зубов – и на собаку не похоже. Конечно, экспертиза и всё положенное… Мы опросили всех – не было никого, кого бы вчера не морозило. Ни единого человека. Случайность ли это? Пока не знаю. Но нам нужно готовиться к худшему. Меня обещали поставить в известность, как только что-то будет ясно до конца. Мы должны также понимать, что смерть в результате укуса россомахи-оборотня – это не то, что обычно вписывают в свидетельства о смерти. Поэтому экспертиза вряд ли будет по-настоящему точной.

– Мы понима, – зевнул Валя.

Женя посмотрела на него с недоумением. Ведь ещё полчаса назад он едва не силой волок её на Большой Сбор, а теперь вот зевает и вообще ведёт себя так, как будто ему совершенно не интересно происходящее.

– Я полагаю, Вечер сможет рассказать нам побольше, если у него уже есть какие-то мысли. Мы собрались здесь, чтобы решить, как поступать дальше. Я прошу вас быть повнимательнее и сосредоточиться. Надо придумать какой-то выход, если мои подозрения подтвердятся окончательно, – продолжил Манускрипт. – Вечер, у тебя есть мысли?

Вечер оказался невысоким худым мужчиной с курчавыми короткими волосами. У него было слегка вытянутое бледное лицо, узкое тело, он слегка сутулился и не расставался с полупустым рюкзаком. Если большинство свалили свои вещи в одну кучу или скинули их на землю рядом с собой, Вечер, казалось, не замечал рюкзак.

– Здравствуйте, – начал он. – Вообще-то я не могу пока сказать ничего определённого, но у нас есть несколько вариантов. Возможно, это был не россомаха, а какой-нибудь маньяк-искусатель. Тогда мы можем спокойно идти пить чай по домам, и мне бы очень хотелось, чтобы было так. Но если это действительно россомаха, на что указывает всеобщее падение на мороз..ой, простите, неоспоримые симптомы, тогда надо выяснить, как и почему он сделал это. Не хочу вас пугать, но просил бы каждого наблюдать за собой повнимательнее. И замечать всё, что покажется вам необычным. Я не знаю, было ли это сознательным убийством, и боюсь, что не было. Поэтому если вдруг..особенно – только не смейтесь – в полнолуние – вы заметите за собой что-то странное, обязательно предупредите кого-то, а лучше звоните прямо мне. Я сейчас на всякий случай продиктую номер телефона – может, кто не знает. Будем надеяться, что это всё же не было сделано невольно, под влиянием…неважно.

– Вы хотите сказать, что мы сходим с ума? – крикнула какая-то женщина. – Будем бродить, как лунатики, и кусать всех вокруг? – с каждым словом её голос становился всё писклявее, и под конец превратился в визг.

Женю передёрнуло.

– Скажите! – подхватил кто-то.

Лохматые приятели Вали заулюлюкали и подняли такую гитарную какофонию, что Жене захотелось заткнуть уши.

– У-у-у! – крикнул Валя, поддерживая вопли товарищей. – Психи психов не боятся!

– Справедливо, – урезонил его Вечер. – Но давайте будем благоразумными психами.

Валя не стал острить в ответ.

– Я же говорю вам, у меня очень мало информации, – терпеливо пояснил Вечер. – И чем больше вы постараетесь помочь мне, тем быстрее я смогу сказать что-то более определённое. Понимаете?

На этот раз гул был скорее одобрительным. Несколько голосов ещё кричали что-то про безобразие и кошмар, но их быстро уняли.

– Никто нам не поможет, – тяжело припечатал Манускрипт. – Никто, кроме нас самих. Если я зря взволновал вас, простите меня заранее.

– Да ладно уж, – лениво отозвался Валя. – Надо – так надо, все ж понимают. Что делать-то?

– Во-первых, – сказал Вечер, дождавшись, пока разговоры и шум опять стихнут, – я хочу, чтобы вы наблюдали сами за собой. Помутнения сознания, провалы в памяти, повышение температуры, боли непонятного происхождения, кошмарные сны, да что угодно. Записывайте всё, что покажется вам странным. Я не думаю, что смогу прочитать все ваши записи, поэтому, во-вторых, мне нужны помощники, которые взялись бы говорить с теми, кто будет в этом нуждаться, и отделять важное от неважного. Несколько человек. Мы не собираемся устраивать здесь контору или лабораторию: мне и в голову не пришло бы просить вас нарушить наш основной принцип – никакой организации.

– И нам нужна пара светлых голов, чтобы анализировать информацию и во всём разобраться, – добавил Манускрипт. – Шерлоки Холмсы есть?

Вечер продиктовал свой телефон и адрес электронной почты. Поляна закипела, как котелок на большом огне. Люди протискивались туда-сюда, засыпали Вечера и Манускрипта вопросами, кто-то сразу организовал запись добровольцев. Женя и Валя продолжали сидеть на месте. Валя не проявлял никакого желания записывать жалобы россомах или расследовать подозрения главы клана.

– У меня сейчас главное задание – ты, юный падаван, – зачем-то сообщил он Жене. – Вот если родина скажет «надо»…

Женю кольнуло что-то похожее на… отвращение? недоверие? разочарование? Она размышляла, что же это было, и убийство, опасность сумасшествия и прочие ужасы снова отошли куда-то за круг, в котором медленно вращались они с Валей. В конце концов, ей было выгодно, что он никуда не стремится. Ведь кто тогда будет провожать её домой?

– А с тобой мы не знакомы, – сказал Вечер.

Возможно, он умел ходить бесшумно, а возможно, шум и гам просто перекрывали звуки шагов. В общей суете ему было очень легко подойти незамеченным.

– Как тебя зовут?

– Это Женя, – буркнул Валя. – Она новенькая.

– Я хотел бы поговорить с вами обоими. Ну, и познакомиться для начала. Как насчёт чашки чая после Сбора?

– Меня дома ждут, – покачала головой Женя. – И так уже поздно, мама скандал закатит.

– Ей домой надо, – поддакнул Валя.

– Тогда завтра? – предложил Вечер. – Мне действительно охота познакомиться.

– У меня много дел, – отозвалась Женя.

– Да, надо заниматься, – подхватил Валя.

Женя оглянулась на него. Оборачиваться было неудобно, да и шею особо не вывернешь. Сузившиеся глаза Вали не понравились девушке настолько, что она добавила:

– … Но я пойду!

Валя ущипнул её так сильно, что она вскрикнула и пересела.

– Правда, я пойду, – твёрдо сказала Женя. – Пар у нас нет, а заниматься можно и позже. Так когда и куда?

– У нас были планы, – с нажимом сказал Валя.

– Не было, – отрезала Женя. – И ты это знаешь.

Если она и была чудовищно глупой и страшной, это не давало Вале права решать за неё. Да и любопытство накатывало тем больше, чем больше Валя пытался не отпустить её к Вечеру.

– Так я жду вас, – улыбнулся Вечер.

Россомахи уже расходились. Факелы погасли. С верхушек деревьев на поляну, воровато озираясь, сползали сумерки и тишина.

По дороге домой Валя не проронил ни слова. Жене было грустно, как будто во всём мире выключили свет, и больше нечему радоваться. Пасмурность вечера, набежавшие тучи и прохладный ветер, от которого сразу зазнобило, делали её печаль глубже. Девушка впервые за последние дни отметила, что фонари на её улице через один разбиты и не горят.

– Так мы идём вместе? – спросила она у подъезда.

– Посмотрим, – буркнул Валя. – Я не уверен.

– Но я буду чувствовать себя неловко, если пойду одна.

– Посмотрим, – повторил Валя. – Спокойной ночи.

Запах резких, почти мужских духов, солёных огурцов и просроченного ночного крема Женя ощутила раньше, чем увидела тёмную фигуру. Мать ждала её в прихожей, не зажигая света. Сидела на табуретке под дверью.

– Где ты была? – тихо и холодно осведомилась она.

– Гуляла, – ответила Женя как можно спокойнее.

– Она гуляла! – воскликнула мать, всплёскивая руками и привставая. – Вы только посмотрите на неё, она гуляла! Ты знаешь, который час, или в университетах не учат следить за временем?

– Сейчас половина одиннадцатого, – ответила Женя, собрав остатки хладнокровия. – А мне – восемнадцать лет. И я имею право…

– Да маньяки не спрашивают, сколько тебе лет!

Мать швырнула табуретку в открытую дверь кухни и приблизилась к Жене, одёргивая полы старого засаленного халата.

– Сегодня вон нашли девушку, с рваной раной на горле, и никого, конечно, не поймают. А это было в нашем районе! Она тоже гуляла поздно вечером.

– Мам, я была не одна, – Женя ещё надеялась успокоить маму, но надежда таяла. – Меня проводили. Мам… Ну мам..

– Проводили, – ворчливо произнесла женщина. – Не знаю, кто там и откуда тебя провожал, но хорошо это не закончится. И можно ли ему доверять?

– Мы вместе учимся, – сообщила Женя. – Он..

– Вместе учитесь? – возмутилась мать. – А потом ты в подоле принесёшь? А воспитывать – матери? Что ты можешь дать ребёнку? Ни работы, ни мужа, ни денег… А провожальщиков этих потом ищи-свищи! А ребёнок…

– Какой ребёнок, мам? – устало спросила Женя.

– Обыкновенный! – отрезала мать. – Есть-то будешь, полуношница?

Девушка со вздохом отправилась на кухню. Она с удовольствием бы заперлась сейчас в комнате, но есть хотелось сильно, и пришлось ещё немного потерпеть.

Глотая нотации матери вместе с холодной картошкой, Женя грустила. Мать долго распространялась, рисуя её ужасное будущее – в одиночестве, с немощной старухой, больной всеми болезнями на свете, и грудным младенцем на руках. Мама не была старухой, Женя не ждала ребёнка, но это не мешало женщине расписывать грядущие ужасы во всех возможных красках. О маньяке и рваных ранах на горле она уже забыла. Видение брошенной несчастной Жени, пашущей на трёх работах, чтобы прокормить ребёнка, который незаметно трансформировался в двух сироток, было куда интереснее.

Наконец ужин подошёл к концу. Под длинную лекцию о собственной неряшливости Женя вымыла посуду, раковину и стол. Она уже вся кипела, и считала секунды до того, как можно будет уйти в спальню.

– Мам, я пойду, устала, – изображать зевоту Женя умела с детства.

Она изо всех сил старалась показать, что хочет спать, ничего такого не замышляет и думает только о подушке. А не о том, чтобы наговорить гадостей. На самом деле сна не было ни в одном глазу, только раздражение.

– Ну ладно, – смягчилась женщина. – Спи и не пугай меня больше.

Этим обычно завершались все её лекции. И ритуальным поцелуем в лоб.

Женя наклонилась, позволив себя поцеловать, пожелала спокойной ночи и с огромным облегчением отправилась в постель.

Сон долго не шёл к ней. Она ворочалась с боку на бок, заставляя старенький продавленный диван немилосердно скрипеть, и думала о Вале. Точнее, ощущала снова и снова его холод и отстранённость, его странное неприязненное поведение, запах внезапно нахлынувшей злости и обиды. Почему он так? Чем ему не нравится Вечер? Отчего он зевал на Большом Сборе? Что такого сказала Женя, если он обиделся и так холодно попрощался?

Ответов не было, и, когда в доме напротив погасли последние окна, Женя наконец заснула. Разбудил её пронизывающий холод и онемение во всём теле. Когда попытки закутаться в одеяло поплотнее, залезть головой под подушку и свернуться калачиком не прибавили тепла ни на йоту, Женя нехотя сползла с дивана, чтобы проверить, закрыто ли окно. Холод и ужас скрутили её окончательно между столом и шкафом. Женя упала на пол, зачем-то прикрывая голову ладонями и дрожа. Она бежала бы куда глаза глядят, но помнила о матери в соседней комнате, о том, что её нельзя пугать, и что если так бегать сегодня, то завтра, пожалуй, придётся общаться с врачом-психиатром, а это для оборотня очень даже лишнее. Женя не знала, как она ухитряется помнить об этом среди льда и страха, но помнила и терпела, как в детстве терпят зубную боль, чтобы не идти к врачу.

Когда ледяной кошмар немного схлынул, Женя поползла к сумочке, нашарила там дрожащей рукой мобильник и набрала Валю. Только когда в трубке раздался его голос – слегка дрожащий, как будто от того же холода – она осознала, что за окном едва сереет, и звонить в такое время неприлично.

– Валь, мне плохо, – простонала в трубку. – Хуже, чем тогда..

– А, мне т-тоже, – стукнул зубами Валя. – Но сейчас пройдёт, кажется. К тебе приехать?

Больше всего Жене хотелось крикнуть «Да!», но она опять подумала о матери, о том, что та скажет, услышав ранний звонок в дверь – и сдержалась.

– Н-нет, Валь, ты извини, я нечаянно…

– Да ничего, я всё равно не спал, – грустно пошутил Валя. – Странно было бы думать, что я сплю. Так что ты меня не разбудила, и вообще…

Женя с трудом взгромоздилась на постель и легла, тяжело дыша.

– Мы не умрём? – тихо спросила она.

– Вечер говорит, от этого не умирают, – успокоил её Валя. – Неприятно, факт, но не смертельно. Так когда встречаемся? Нам ведь к нему в гости…

– С кем ты разговариваешь? – крикнула мать из своей комнаты.

Женя заползла под одеяло и затихла, стараясь поскорее согреться.

Глава 4. Полнолуние.

Вечер жил один, в маленькой чистой квартире, полной книг и света. Окна выходили на не слишком оживлённую зелёную улицу, на крыши других, более старых и малоэтажных домов, на далёкие леса у самого горизонта. В гостиной, среди дисков и старых пластинок, стоял древний оптический микроскоп – конечно, для красоты и памяти, а не для занятий. «Вот, смотрите, гвозди иногда забиваю» – сказал хозяин, кивая в сторону микроскопа. В кухне закипал чайник, отражая в блестящих алюминиевых боках вазочку с конфетами, а на кресле дремал большой полосатый кот, прикрыв нос пушистым хвостом. В таком доме больше всего хотелось говорить об интересных отвлечённых вещах, забыть о времени и не беспокоиться ни о чём на свете, как будто и нет причин для беспокойства, как будто никогда не случится того, чего стоит бояться.

– Вы проходите, садитесь, – радушно пригласил хозяин.

Он был в джинсах и тапочках, что совсем не сочеталось с его репутацией оборотневеда-учёного-всезнайки. И Жене тоже предложил тапочки – черные, с красными цветами.

Валя был слегка простужен. Его всё ещё знобило – с самого утра, и он судорожно обхватил чашку с чаем, стараясь согреться.

– Мороженого переел? – осведомился Вечер.

– Ага, пломбира, – кивнул Валя. – И на сквозняке валялся, жарко было, блин.

– Оладьи я люблю больше, – хмыкнул Вечер, разливая заварку. – Может, кто кофе хочет?

Никто не хотел.

– Я всем надоедаю, – беззаботно сообщил хозяин. – Мне надо знать об оборотнях как можно больше.

– Зачем? – спросила Женя. – Это секрет?

– Нет, почему же секрет? Мне нужна доказательная база. Если оборотни всё-таки есть, то нужны твёрдые научные доказательства, чтобы и остальной мир мог узнать о них. Не вечно ж нам прятаться, как в дешёвом кино.

– Или дорогом, – вмешался Валя. – В дорогом кино тоже прячутся. И подполья всякие организуют.

– Да хоть надчердачья, – пожал плечами Вечер. – Лично меня это не устраивает. Тайны мадридского двора создают нездоровый ажиотаж и никому не полезны. Женя, ты любишь конфеты?

Женя улыбнулась и кивнула. Вечер всё больше нравился ей – весь, какой он был. Книги на полках – от детских книжек до трудов по ядерной физике, на любой вкус, тихая проверенная временем музыка, игравшая в комнате, огонь, чайник, радушие и спокойствие.

– Морозило под утро? – спросил Вечер, резко меняя тему.

– Да, – ответила Женя, внутренне содрогаясь от одного воспоминания об этом.

– И не тебя одну, я уже почти всех обзвонил. Плохи дела, ребятки.

Валя фыркнул:

– Почему плохи? В конце концов, не обязательно из-за того… Что-нибудь придумаем.

– Ну, ведь явно происходит что-то серьёзное. Вы же чувствуете, – развёл руками Вечер. – Кстати, полнолуние завтра. Будьте особо осторожны.

Женя оглянулась на висящую в окне почти полную луну. Луна была огромна. Казалось, в комнату заглянуло грустное и загадочное лицо – так расположились на белом диске темноватые пятна. Луна только взошла, Луна висела низко, лицо Луны пугало своим внимательным, но невидящим взглядом. Женя обожглась чаем и пересела спиной к окну.

– Может быть, стоит провести это полнолуние компанией? – предположил Валя. – Просто собраться и присмотреть друг за другом?

– Если соберётесь, будете молодцы. Я бы тоже присоединился, – кивнул Вечер.

– Жень, ты как? – спросил Валя.

В его голосе не было ни капли обиды или отстранённости, как вчера. Жене даже стало казаться, что она ошиблась накануне – ничего не было, а она встревожилась непонятно почему.

– Мама…, – замялась она. – Мама будет волноваться.

– Но я же тебя приглашаю в компанию, – не унимался Валя.

Женя колебалась. Объяснение с матерью обещало быть неприятным, но ей и самой хотелось быть в эту опасную ночь с кем-то, кто понимал бы её. А не корчиться в своей комнате, стараясь не разбудить маму. Однажды, когда в вечер полнолуния к ним пришли гости, и мама настаивала, чтобы Женя развлекала их…

– Можно сказать, что ты идёшь к подруге заниматься, – предложил Валя.

– Мама обязательно позвонит подруге, проверит.

– Иди к подруге, у которой нет телефона. Или в общежитие.

– Думаю, Странник прав, – согласился Вечер. – Тебе стоит вырваться к нам, для твоей же безопасности. Неужели нельзя ничего придумать?

– Можно, – вздохнула Женя. – Я попробую.

– Тогда собираемся у меня, – решил Вечер. – Завтра в семь.

Зазвонил телефон – он был у Вечера старомодный, угловатый, с диском для набора цифр и рогатым рычагом для трубки, такой, что сразу хотелось сказать «Алло, Смольный». Разговор был совсем коротким, а потом в комнате повисла тревожная тишина.

– Вы знаете, это уже просто страшно, – тихо сказал Вечер, дав отбой. – Боюсь, Странник, всё-таки никаких совпадений.

Наутро Женя перебрала в уме всех подруг, с которыми она могла бы заниматься, и у которых не было телефона. Если учесть, что полнолуние уже начало понемногу действовать, рассуждения были почти подвигом. В такой день извилины ворочались медленно, скрипя и корчась, а внимание рассеивалось под наплывом запахов и звуков, отвлекаться от которых становилось всё тяжелее. Мобильные были почти у всех, но Женю не устраивало именно наличие домашнего телефона. В конце концов нашлась подружка из общежития, Женя позвонила ей, когда выходила за хлебом – чтобы мама не слышала. Объяснила, что хочет пойти погулять, получила в ответ снисходительное фыркание и – что самое главное – согласие. Необходимость скрываться порядком раздражала и саму Женю, но время было дорого, а выяснения отношений с мамой заняли бы полдня и испортили весь последующий вечер. А о чём родители не знают, то им не повредит – такой вывод Женя сделала уже давно, и старалась придерживаться этой незамысловатой правды.

После обеда ей позвонил отец, и они дежурно беседовали минут десять. Жене нечего было сказать – в её жизни не происходило ничего такого, о чём можно было бы сообщить отцу так, чтобы он понял или порадовался. «Да, учусь, да, сдала, да, приготовила, да, здорова, нет, не помню, нет, да, хорошо, приду». Отец появлялся в жизни Жени редко, как снег в октябре. Он считал своим долгом проявлять заинтересованность, воспитывать и помогать материально (четыре книги о радиоэлектронике и джинсы на три размера меньше пылились в шкафу с последней встречи – весной, когда они поели мороженого и поговорили о Женином будущем). Воспитание, собственно, как раз заключалось в мороженом и разговорах о будущем. «Ты думаешь, что будешь делать дальше?» – «Думаю, па!» – «Это хорошо. У вас есть распределение?» – «Па, рановато ещё» – «Ты должна искать хорошую работу уже сейчас. Не будь как твои ровесники, не бегай по дискотекам» – «Не буду, па» – «Вот и хорошо»…

Разговор оставил у Жени странное ощущение то ли пустоты, то ли недосказанного важного-важного. Чего, она знала, никогда не скажут. Ни Женя, ни отец, далёкий и отстранённый, давно поделивший с мамой чашки и ложки, и оставивший права на дочь – как на квартиру или норковую шубу. Дорогое, но, так и быть, уступил, знай моё великодушие. Женю отрезали, как ломтик хлеба, и оставили подсыхать на доске, так и не решив, делить его вдоль или поперёк.

Мать взяла трубку и сказала отцу, что он совершенно не заботится о ребёнке. Попросила денег. Поорала.

– Ну и что, что ей восемнадцать? Так что, на свалку теперь выбросить? Она не работает, ты знаешь, ей нужно учиться…

Женя не стала выслушивать всё, ушла к себе, и переодевалась под этот извечный аккомпанемент. Когда она в очередной раз переложила мешавшие обзору джинсы на три размера меньше, отец, видимо, повесил трубку.

– Хамло! – крикнула мать на всю квартиру, ни к кому особо не обращаясь.

Женя распустила волосы и подкрасила глаза. Главное – проскользнуть со всей этой красотой мимо матери, пребывавшей не в духе.

– Мам, я к Маше заниматься. Буду завтра! – крикнула девушка, впрыгивая в правую туфлю.

– Знаю я ваши занятия! – рыкнула мать. – Не пей много, слышишь?

– Мама, я за-ни-мать-ся! – уточнила Женя, залезая в левую и вылетая из квартиры со всей возможной поспешностью, чтобы мать не успела остановить и начать выяснять подробности.

У Вечера уже сидела Эхо с вязанием, Большой Бух с газетой и двое незнакомых Жене молодых людей. Сам хозяин споро заваривал чай и ухитрялся из кухни общаться со всеми сразу.

– Пламечко, – обрадовалась Эхо, – я так рада, что ты пришла. Такая воспитанная молодая девушка, не то что некоторые.

– Пятнистый, – представился один из парней.

У него было абсолютно чистое, белое, как сметана, лицо и однотонная одежда, что никак не сочеталось с прозвищем. Зато второй парень носил неопределённого цвета балахон, латаные джинсы и светлую косичку на затылке. Вся голова при этом была выкрашена в чёрный цвет. В каждом ухе у него висело по нескольку разнокалиберных серёжек, а шею украшали три ряда терракотовых бус.

– Злюка, – представился он, слегка шепелявя. – Рад знакомству.

– Это Пламечко, новый активист движения россомах за права россомах, – сообщил Валя. – Прошу любить и не жаловаться.

Со Злюкой он сразу сел за шахматы, а остальные обступили Женю.

– Ты как к нам попала? – спросил Пятнистый, улыбаясь на все тридцать два зуба – кстати, и там никаких пятен у него не наблюдалось.

– Странник привёл, – ответила Женя – ей всё ещё было непривычно называть Валю Странником, и она еле сдержалась, чтобы не произнести его настоящее имя.

В принципе, никто не говорил, что этого нельзя делать, но ведь все назывались прозвищами, и, видимо, этого правила следовало придерживаться.

– То есть – вот прямо так рассказал тебе, что ты россомаха, и ты сразу согласилась? – удивился Вечер. – Однако какая просветлённость духа.

– Да нет, вообще-то я послала его к чёрту, – смутилась Женя. – Сначала.

– А ты подробненько расскажи, – подмигнул Большой Бух.

– Ага, расскажи им, как ты меня посылала слабым голосом! – возник Валя, отрываясь от партии со Злюкой. – Расскажи-расскажи.

– Да мы со всей группой решили в клуб сходить, – сказала Женя. – У нас дружная группа. А было как раз полнолуние, по дороге обратно мне стало плохо. И Валя взялся довести меня домой.

– Ага, плохо, слушайте её больше, – буркнул Валя. – Она чуть с моста не навернулась, когда её корчить начало. И глаза в темноте горят. Я сразу понял, что она россомаха.

– Горят-то горят, но вижу я в темноте всё равно плохо, – призналась Женя. – Просто беда. Только дорогу чую.

– А просто россомахи тоже не очень хорошо видят, – сказал Вечер. – Вот были бы мы волками…

– Кстати, а почему мы не волки? – обиженным голосом протянул Валя. – Я, может, всю жизнь мечтал…

– Основатель клана решил, что описанные признаки больше подходят россомахе, – пояснил Вечер. – Но сейчас появляются и такие, что на кошек похожи, и на волков, и вообще чёрт знает на кого… Так что это не принципиально. Пламечко, а долго у тебя уже проявлялось, ну, к тому моменту?

– Да лет с четырнадцати, сначала слабо, я внимания не обращала, а потом стало сильнее, пришлось скрывать. Я очень не хотела, чтобы мама таскала по врачам, не люблю я их.

«Девочка, не дёргайся!»

Страшно. Пахнет лекарствами – отвратительный, выворачивающий наизнанку запах. Всё вокруг белое – стены, халаты, столы и стулья. И это холодная белизна, безжалостная и замораживающая до печёнок. Это белизна, похожая на боль. Стены выкрашены болью, выложены болью, блестят от боли.

«Мама, пойдём домой, мама, я не хочу, мааааамочкааааа!».

«Не надо кричать, девочка, не кричи так!».

Холодный голос чужой женщины, белый голос и белый лоток с блестящими инструментами, от вида которых внутри падают тяжёлые гирьки и ушибают живот.

Только не открывать рот, не дышать, не двигаться, заползти в самый дальний угол и свернуться комочком, постараться не дрожать, тогда, может быть, тебя не заметят, не поймают, не сделают больно, не будут вертеть так и сяк, будто ты кукла. Но белизна -предательница. На ней всё видно, всех видно – говорят, даже микробы не могут спрятаться на белом.

– Да прекратишь ты наконец?

Это мама.

Оплеуха валит на топчан, тоже белый, и холодный, и скользкий, как кусок льда. Приморозишься – останешься навечно.

– Ты что мать позоришь? Я тебя прибью сейчас, мерзавка!

– Маааааааааааааааааааааааааа…

Женя тряхнула головой.

– Да, не люблю врачей… И что бы они у меня нашли? А потом Валя рассказал мне про россомах. А я его послала.

– По оочень старой дороге, – добавил Валя.

В окне уже потихоньку всплывала луна. Полная. Желтоватая, как сыр. Женю подташнивало. Она не понимала, как можно предлагать печенье и как можно его есть.

– И как же ты всё-таки согласилась? – спросила Эхо. – Если сначала была против, – на её аппетит Луна, видимо, не влияла.

– А я с мамой поругалась на следующий день, – просто ответила Женя.

В конце концов, если мать не стесняется соседей, то почему она должна стесняться своих новых друзей?

Только как об этом рассказать? Глупости, если быть до конца честной. Наорали друг на друга, разбили чашку, хлопнули дверью. Поплакала в жилетку подруги. Вот только подруга была занята и скоро выпроводила – вежливо и мягко, но всё же. Отец сбросил звонок. Он наверняка был занят работой, вполне объяснимо и нормально, но тоже обидно.

И тут на пятнистой от теней аллее нарисовался куда-то вприпрыжку направляющийся Валя. Пообещавший ей вчера компанию ненормальных, с которыми очень хорошо, которые тоже, случается, бузят в полнолуние, и среди которых полно приятных людей.

– Ну, в общем, мне было невтарелочно, и я согласилась.

Она не любила посвящать чужих в излишние подробности. Даже если это были свои. Приближался восход Луны. Она уже ощущала это – не видя, не слыша, забыв о времени. Луна шла за ней, чтобы унести серебряным вихрем.

– Вот как всё просто! – почему-то обрадовался Вечер. – Значит, с четырнадцати лет, говоришь? Так и запишем. А учиться тяжело? Ведь ты вряд ли сразу вот так поверила во все эти…

– Я и сейчас не верю, – отозвалась Женя, вспомнив побег из аудитории. – Но я это делаю, против факта не попрёшь.

– Рассудительная девушка, – одобрил Большой Бух. – Очень даже умненькая. А я вот, сознаюсь, вечно хотел, чтобы со мной приключилось что-нибудь странненькое. Каюсь вам, хотел. И когда это всё началось, я радовался даже, хотя и страшновато было немного. А уж когда россомах встретил!

– А где вы их встретили? – спросил Пятнистый.

– Да в лесу. Я повадился в лесочке гулять, когда накатывало – так мне это было интересненько, когда вокруг всё колышется, и так пахнет, а я хожу и сам с собой рассуждаю. Ну, а тут они. И поняли, что я свой. Пригласили… И вот я здесь, двадцать годков уже.

– Да-да, – подтвердила Эхо. – Я сама была там… Разумеется, куда моложе, чем сейчас. И это я приобщила уважаемого Буха к нашему славному братству, в котором мы все…

– А вы-то сами как сюда попали? – этот вопрос давно вертелся у Жени на языке, но до сих пор она стеснялась задавать его.

– Я была подругой незабвенной Ручейка, – мечтательно улыбнулась Эхо. – И мы были в совсем молодом клане вместе с ней, с незабвенной. Она тогда ещё не была главной, я как сейчас помню, мы были юны, красивы, беспечны и легкомысленны, – казалось, Эхо может предаваться этим воспоминаниям вечно. – Неразлучные подруги. Мы никуда не ходили друг без друга, ничего не делали порознь.

Глаза пожилой женщины наполнились слезами, помутнели. Невидящим взглядом она уставилась куда-то в одну точку, всё изливая и изливая новые воспоминания, как фонтан в пустом парке. Теперь никто уже был ей не нужен – ни Женя со своими вопросами, ни Вечер с его чаем, ни остальные, никогда не знавшие Ручеёк, молодой клан, молодую Эхо.

– А ведь тогда с этим было строго. Странная – зацапают, и ищи-свищи. Опыты там ставили всякие. Ну, мы куда старательнее скрывались, чем сейчас. И куда меньше виделись. И всё-таки было как-то чище духовно, как-то все роднее. А уж об ужасах таких, как, прости, Господи, убийство, мы и понятия не имели. Так, на свидания по полнолуниям не бегали, и это всё. А уж чтобы так от рук отбиться – это ни-ни, даже и не думали. И смотрели за нами строже, глава клана был ох крутой парень. Мы, девчонки, бывало, заартачимся или рассоримся там – а он приходит такой степенный, спокойный, и всё решит по справедливости. А дома у него, где мы собирались, портрет Сталина висел. Сталина в живых уже не было, но мы на него смотрели всё равно и помнили. Вот так-то, чтили вождей. Не то что теперь – анекдоты травят. И вот я стала тоже с кланом. Мы тогда, правда, и слова «клан» вслух не произносили, а то мало ли. Хотя и оттепель, и гласность когда началась…

У Жени перед глазами замелькали цветные бабочки. Она присела на стул и постаралась дышать как можно глубже и спокойней. Голова кружилась. Все запахи в комнате неожиданно стали ближе и острее. Звуки, наоборот, отдалились – из-за шума в голове, а может быть, из-за чего другого.

– Может быть, закрыть шторы? – раздался обеспокоенный голос Эха, слегка приглушённый, как издалека или сквозь вату.

– Луна влияет на нас независимо от того, видим ли мы её, – ответил Вечер. – Занавешиванием окон в отдельно взятой квартире природу не обманешь. Вы же не пробуете таким образом останавливать приливы. Так что пусть себе – так будет лучше, не душно и красиво.

– Надо же, а я завешивала всегда, – пожала плечами Эхо. – Мне и легче, когда днём. Ночью беда, а днём легче.

– Днём солнечное излучение, – глубокомысленно сказал Злюка каким-то нетрезвым голосом.

Женя подняла голову и увидела Луну. Жёлтый лукавый глаз, дразнящий её из окна. Злой, хитрый, недреманный.

– Да, душновато, – согласился Большой Бух. – Начинается, пожалуй. Теперь бы только не оплошать.

– А мы чайку, – сказал Вечер.

На кухню он тоже брёл, пошатываясь, и назад двигался медленно, как сонная улитка, стараясь не расплескать содержимое чашек.

– Вы..бберите сахар…, – его голос прервался, и на несколько минут Вечеру пришлось сесть на диван рядом с Валей и Пятнистым. – Только мы ведь всё же люди, – продолжил он уже более спокойно и ровно. – Давайте сейчас все будем думать об этом.

– Ну почему надо обязательно быть человеком? – возмутился Пятнистый, опрокидывая шахматную доску.

Фигурки раскатились по полу, и Жене неудержимо захотелось поддеть одну из них ла…рукой и покатать как следует, чтобы стучало, падало, убегало.

– А если я не хочу – человеком? А если – ну его нафиг? А если мне уже вот где все эти людские заморочки?

И тут до Жени дошло, почему они старались всегда переживать полнолуние по отдельности. Когда всё тело ломит, руки дрожат, а поведение становится странным, окружающие только раздражают. Спокойствие Вечера бесило и её, он заставлял отвлечься от катящихся шахмат, и думать, соображать, пытаться уловить смысл.

– Мы люди, – ещё мягче повторил Вечер.

Казалось, необходимость заботиться о других делает его собственные недомогания куда легче.

– Мы стали такими, но поверь, в каждом человеке иногда просыпается зверь, даже если этот человек не оборотень. И каждый человек должен при этом оставаться человеком.

Краем глаза Женя увидела Валю, который сидел на диване и с отсутствующим видом поигрывал ритуальным ножом. Свет отражался от клинка с выгравированной россомахой и то и дело слепил глаза. По стене бегали юркие зайчики, иногда перебегая на потолок.

– А если мы забудем, кто мы, то никогда уже не будет клана. Потому что кланы создают люди, и человек в нас… – у Вечера заплетался язык.

– А я не хочу! – истерично крикнул Пятнистый. – Я ненавижу эту тупую жизнь! И ты меня жить не учи, я сам знаю, что мне надо!

Он явно на что-то нарывался, только Женя никак не могла осознать, на что именно. Но ей очень не хотелось, чтобы хоть кто-то в этой комнате нарвался на что бы то ни было. Пусть бы лучше все мирно тут…с ума посходили.

Новый вихрь цветных бабочек налетел на неё, и теперь она ощущала, чем отличается запах красной подушки от запаха синей подушки с того же дивана. Это было не так уж приятно, ведь она всё-таки не была настоящим зверем, для которого запахи – открытая книга. Запахи ошеломляли, сбивали с толку, путали и заставляли голову кружиться. От них не стало спасу. Казалось, даже дыша через рот, Женя за минуту вдыхает больше запахов, чем за один обычный день. Оставалось только смириться с этим и терпеть. Через некоторое время можно было и притерпеться – так было в прошлые разы, и Женя надеялась, что и в этот получится.

– Давайте …просто пить…чай, – не очень уверенно предложил Вечер. – И говорить о чём-то интересном.

Женя взяла чашку, стараясь не пролить. Рядом Злюка, смешно шевеля носом, грыз кусковой сахар. Всё вокруг плыло, но несильно, поэтому ориентация не терялась, а только размывалась немного. Жить можно, особенно когда привыкнешь. Вот только боль во всём теле не давала покоя. Женя искренне надеялась, что никаких клочков шерсти она у себя на лице не обнаружит – такое бывало пару раз, но волосы быстро исчезали. Она даже не успевала привлечь внимание мамы.

– А я всё равно не хочу человеком! – почти прорычал Пятнистый.

Его голос вибрировал, как в испорченном магнитфоне, и это было бы смешно, если бы не боль…

– Спокойно, – мягко сказал Вечер.

Чем больше он отвлекался на своих гостей, тем меньше шатался и путал слова. Казалось, его полнолуние заканчивается, так и не начавшись.

– Мы же не возражаем, – он положил руку на плечо Пятнистого и что-то ещё тихо пробормотал.

Ветер… Свист в ушах.

Прижать уши к голове – вот так-то лучше. Следы быстро пропадают. Их просто засыпает, заполняются песком неглубокие ямки. И запах хоронит тоже. Здесь можно навеки замести следы, если не хотеть, чтобы тебя поймали.

Она бежала, слыша шелест пересыпающегося песка. Барханы, как живые, переливались один в другой. Безжизненное сухое море. Ни капли воды.

Женя видела всё это боковым зрением и ощущала каким-то периферийным чувством, побочным, как тонкая ветка. Она прекрасно осознавала, что находится сейчас в квартире Вечера, что сидит на диване, что в руках у неё горячая чашка из толстого фарфора. С огромной клубникой на стенке – красной, лаковой. И над запотевшими белыми стенками поднимается пар, лёгкий и тоже белый.

Но одновременно она была там, бежала на четырёх мягких лапах по барханам, жалея, что нет ни капли воды. Там, у той Жени, которой больше подходило имя Пламечко, пересохший язык вывалился изо рта, и дыхание приносило скрипящий на зубах песок. На острых хищных зубах.

Было не жарко. Просто сухо и мертво. Песок забивал ноздри и пах только песком и смертью.

Но она бежала вперёд, разгоняя тени далеко по мягким шелестящим волнам – страшные, но слабые тени, которые ни за что не должны были пройти назад, туда, где она оставила полную жёлтую луну и прохладный вечер. От этих теней веяло холодом и жутью, и шерсть вставала дыбом от одного их вида или даже предчувствия. Но она преодолевала свой страх и неслась, неслась наперерез, увязая в песке, неся поражение врагам жёлтой луны.

– Ведь, в сущности, с настоящей ликантропией это не имеет ничего общего, – подытожил Вечер где-то на грани песчаного сознания.

Его глаза горели ровно и зелено.

– А почему тогда оборотни? – она нашла в себе силы задать вопрос и попытаться услышать ответ.

Это оказалось совсем не так сложно, как она боялась. В сущности, однажды Женя ведь уже справилась с этим.

– Дадим им, вмажем, а, Пламечко? – радостно выдохнул Валя. – Пусть только попробуют сунуться!

Ветер был – но небольшой. Он тоже доставлял неудобства, иногда засыпая песком глаза. Но можно было чихнуть, отряхнуться и бежать дальше. Если бы налетела буря, её засыпало бы песком – Пламечко была уверена в этом. И тогда, даже если повезёт выжить – кто знает, что бы натворили эти, которые против жёлтой луны. А так она может встретить их между песком и пегим выцветающим небом, и не дать прорваться, не дать догнать луну-хозяйку.

– Потому что близко очень, сама видишь, что луна с нами творит, – ответил Вечер через сто лет бешеной гонки по песку.

Интересно, он тоже видел этот песчаный мир, тоже гнался за тенями, размётывая серые мутные стаи по бескрайним сухим волнам? Или у него было своё собственное путешествие? Впрочем, и у Жени редко случались одинаковые картинки. Только тени везде присутствовали обязательно, и везде их надо было отгонять, не пускать или ловить.

Иногда они хитрили. Шелестели, как песок, подходили ближе, струились, обтекали со всех сторон – и так надеялись прорваться. Но она чуяла их гнилой отвратительный запах, ловила их мутные очертания – и отбрасывала дальше, за гряду песчаных дюн, за кустарник с сухими колючками. На колючках оставались клочья, и приходилось сдувать их, чтобы уплывали дальше, к горизонту, убирались, откуда пришли.

Азарт избавил её от жажды, от голода, от усталости. Она не хотела и не могла ничего другого, как гнать и гнать бесконечно серые тени за горизонт, ловить, тащить и хватать.

Она сидела всё так же удобно и даже начала прихлёбывать чай. Не дать зацепить себя и увлечь сверх меры – это было интересно, это была новая мысль. Боль и дрожь во всём теле мало-помалу отступали. Правда, пока Женя могла сосредоточиться только на чём-то одном. Например, на чашке – как не пролить, как не обжечься, куда поставить, когда допьёшь. Чай был вкусным, аромат заглушал другие запахи – не полностью, но всё же. Успокаивал озноб и тревогу.

В какой-то момент она поняла, что Вали и Злюки рядом нет. Вечер казался ей обеспокоенным, но разговоры Женя как-то пропустила мимо ушей.

Мир снова колыхался, жёлто-серая пустыня наступала, наступала, кружила в полутенях и морщинах сухих русел, в бесконечных призрачных поединках.

– Постарайся быть в стороне, – сказал Вечер.

– Отчего же? – пробубнил над другим ухом Большой Бух. – Это так замечательно! Это так волнующе! Так чудесненько!

– И всё-таки иди по краю, – советовал Вечер.

Как они ещё могут говорить, советовать, наблюдать за ней? Жене стало стыдно и страшновато. Как она выглядит со стороны? Неужели глупо, и поэтому они все на неё напустились? Они умеют как-то это сдерживать, а она – нет, и это, оказывается, так очевидно? Пустыня отступила на какой-то волосок, освободив немного сознания, чтобы вместить чашку, диван, собственные колени.

Может, она бьётся в припадке и пускает слюни? Нет, чашка стояла неподвижно, ноги не обожгло, значит, всё в порядке, по крайней мере, касательно первого. С трудом отлепив руку от блюдца, Женя провела ладонью по подбородку. Нет, к счастью, единственное, что могло быть – отсутствующее выражение лица или вроде того. Со всей осторожностью пристроив чашку на журнальный столик, Женя отметила, что теперь отвлекаться от пустыни намного легче. А между тем бег и сражение там ничуть не пострадали. Мышцы уже почти не болели. Начинавшиеся судороги растаяли. Потом Женя увидела луну, всё так же висевшую в окне. Та поднялась намного выше, и светила теперь не прямо в комнату. Женя подмигнула Луне. Может быть, легче, потому что теперь достаётся меньше лунного света? Нет, Вечер говорил, что Луна влияет независимо от того, что…

– Где Странник? – спросил Вечер, оглушительно трогая её за плечо. – Ты не видела, куда он пошёл?

Женя оглянулась. Вали действительно не было. Кажется, она уже как-то это отметила – один раз, только когда? Стараясь вспомнить, насколько давно это было, она снова нырнула в пустыню и ощутила четыре мягких лапы, настороженные уши и удары песчинок о нежный нос.

– Эхо, ты видела Странника? – не унимался Вечер.

– Да, – сонно проговорила женщина. – Он где-то здесь был. Кажется. Буквально только что.

Вечер вышел из комнаты. Жене послышалось, что он зовёт Валю. Или показалось, что послышалось. Или он на самом деле звал.

Потом объявился и Валя – с роскошным синяком под глазом, в порванной рубашке. Он вбежал, тяжело дыша, плюхнулся на диван и принялся большими глотками допивать остывший чай.

– Ты оставил дверь на лестничную клетку открытой, – возмущался Вечер. – Куда вас вообще понесло в полнолуние?

– Спроси, куда понесло его! – огрызнулся Валя. – Я преследовал Злюку два квартала, но он от меня ушёл.

– Как ушёл? Куда ушёл? – томно спросила Эхо.

Она почти лежала в кресле, вытянув ноги, и жестикулировала чайной ложечкой.

– Его спросите, – рыкнул Валя. – Я увидел, что он куда-то собирается, спросил, куда. А он не ответил и пошёл на лестницу. Я подумал, может, ему плохо. Решил на всякий случай тоже… Ну, выйти и убедиться. А он мне в морду и бежать. И я за ним.

– Он не говорил с тобой? – подал голос Пятнистый.

– Нет, ни слова, – Валя допил чай и откинулся на диван. – Но сдачи я ему вмазал. Не постеснялся. Ибо нефиг.

Теперь, когда полнолуние окончательно вступило в свои права, в его манерах появилось нечто животное, нечто ленивое и грациозное. Люди не умеют так удобно располагаться на отдых, даже те, кто очень устал. Казалось, худой и долговязый Валя растекся по подушкам, заполняя собой все складки и углубления.

– Не знаю, может, это полнолуние, – произнёс он. – Я не помню, правда, чтобы мне хотелось бегать, но у всех ведь по-своему.

– Хорошо, – решил Вечер. – Тогда я сейчас сообщу Манускрипту.

Пески отступали. Теперь Женя слышала, как в жилах всех пятерых мерно и тепло струится кровь. Ощущала биение сердец, чувствовала жизнь, перетекающую в них – чуть быстрее, чем обычно. Запахи волнения, пыли, чая, сладостей, пота, одежды, лака для ногтей, шерсти, ковра… Она качалась в них, как в колыбели, и ей ни до чего не было дела, потому что не хотелось ни есть, ни играть, ни искать след.

Она отогнала врагов жёлтой луны, она заслужила отдых. Идея положить голову на Валино плечо ничуть её не смутила. Женя улеглась как можно удобнее и постаралась не двигаться. Свинцовая тяжесть перетекала волнами от пальцев на ногах к макушке и обратно. Лучше всего было лежать, не двигаться и разглядывать люстру с цветами из матового стекла.

В комнате было полутемно. Вечер предусмотрительно погасил верхний свет, чтобы он не бил в глаза. Огромные разлапистые тени двигались по стенам в свете голубого ночника, колыхались над Женей, как те барханы. И почему-то убаюкивали.

– Да, и мы сейчас хороши, – сказал Вечер из коридора. – Ни на что серьёзное никто не способен.

Спустя время Женя поняла, что он говорит это не ей, а по телефону – наверное, Манускрипту звонит. Звонить в полнолуние, в полнолуние что-то решать – такое ей и в голову никогда не приходило. А вот они могли – какую ж это силу надо!

Под ухом тяжело дышал Валя. Его кровь струилась с усилием и пульсировала как-то тягуче, как будто загустела или устала течь. Сердце билось ровно, но кровь… Потом Женя почувствовала, что он дрожит. Встать и принести куртку она не могла. Только лежала и уговаривала себя пойти в прихожую.

– Нет, боюсь, придётся ждать до утра. Уже за полночь, пик прошёл, и вряд ли кто может как следует соображать, тем более носиться по городу. Да я думаю, он тоже далеко не убежит. Домой забьётся, скорее всего, – голос Вечера долбил сознание, как капля камень – неустанно возвращая в реальность. – Да, да, я беспокоюсь, это странно – но, может быть, полнолуние виновато.

Он на секунду замолчал, отдышался и продолжил:

– Да, надо будет найти его и поговорить. Обязательно. Но завтра, когда все придут в себя. Да, да, да, – долбёжка так раздражала, что если бы сил было чуть побольше, Женя устроила бы Вечеру скандал. – Да, понял, нет, не буду. Давайте там. Спокойного утра. Будем надеяться, обойдётся.

Вечер повесил трубку и вернулся в комнату.

– Думаю, нам надо пока оставить всё как есть, – сказал он, обращаясь в основном к Вале и Жене.

Большой Бух, развалившийся во втором кресле, выглядел абсолютно отсутствующим, Эхо спала, а Пятнистый с безразличным видом смотрел в окно.

– Поспать немного, если получится, конечно, и завтра постараться прийти в себя. Может, кто вспомнит, может, Злюка что-то говорил или…

Вечер не договорил, упал рядом с ними на диван и с чувством прорычал: «Вот напасть, никакого покоя! Я ещё никогда не уделял так мало сил полнолунию и так много – посторонним вещам. Хотя это новый опыт, должен вам сказать. Но больно – вдвойне».

Женя даже приподнялась на локте. Она-то думала, что Вечер переносит полнолуние легче неё, а он-то, оказывается!

Она всё-таки заставила себя встать и принести из прихожей куртку.

К утру их сковал холод. Женя хмуро подумала, что это уже становится признаком нового дня. Если бы комната заледенела полностью, а потом начала трескаться с противным жутковатым звуком – и то это было бы не так ошеломительно. Женя вылетела лёд из полусна-полубреда, какой бывает в конце ночи полнолуния, и это оказалось куда хуже, чем когда мороз заставал её бодрствующей.

Казалось, внутренности покрылись тонкой болезненной коркой, а кровь остановилась.

Хотелось крикнуть, но из горла вырвалось только слабое шипение, похожее на еле слышный вздох – и больше ничего. Ни рук, ни ног она не чувствовала, лицо тоже онемело. Женя только и могла, что пялиться на потолок, на эту несчастную люстру, и думать, сколько же ещё она выдержит, и не смертельно ли на этот раз.

Прошло, наверное, сто лет, и в окна уже полился слабый солнечный свет, когда Вечер застонал и сел на полу. Женя всё ещё не могла пошевелиться, но это обнадёживало. Вечера явно немного отпустило, и почему тогда не может отпустить её?

Действительно, вскоре оттаяли пальцы, потом она смогла шевелить носом, потом – приподняться и прохрипеть какое-то ругательство. Кожа по всему телу болела так, как будто Женя действительно жутко замёрзла, а потом попала в тёплое помещение. Глаза слезились, зубы стучали.

Вечер почти подполз к ней и набросил на плечи плед. Судорожно кутаясь, Женя провалилась в пустоту.

Разбудил её стук ложечек о чашки. Женя с трудом разлепила глаза и увидела, что все, за исключением так и не вернувшегося Злюки, уже завтракают. Или обедают – счёт времени потерялся, так что Женя не могла быть полностью уверена.

– Доброе утро, соня, – Валя отсалютовал вилкой и потянулся налить ещё чашку чая. – Завтробедать бу? Мы тут кое-чего нарисовали, хорошо получилось.

Часы на стене напротив показывали два часа дня.

– Поспала, – рассеянно произнесла Женя.

– Да уж, поспала, – подмигнул Валя. – Ничего не скажешь. Выспалась?

– Ага, – Жене казалось, что она и не засыпала.

Глаза покалывало, как будто она всю ночь готовилась к экзамену, веки слипались, болел затылок – и вообще не хотелось вставать. Лежала бы и лежала, плевать, что думают или говорят другие.

– Мы тоже нет, – понимающе сказал Вечер. – Полнолуние, что делать, – он виновато развел руками. – Ты поспи ещё, если хочешь. Я никуда не спешу, и дивана мне не жалко, тут ещё кровать есть, так что спальным местом не обеднею. М?

– Нет, я встану, – пробормотала Женя, валясь обратно на синюю подушку.

Цвет она определила по запаху. Синий запах нравился ей больше красного – не такой навязчивый, слабее и нежнее.

– Встанешь, да, – ехидно сказал Валя. – Я вижу. Лежи уж, героиня. Чаю будешь или опять спать?

Женя не ответила.

– Как хотите, а придётся нам напрячься, – заявил Вечер.

Энтузиазма не проявил никто, но и возмущаться не стали. Женя помнила что-то такое – что-то, случившееся ночью, что беспокоило Вечера, и из-за чего он звонил Манускрипту. И это было очень важно. Женя ещё раз осознала отсутствие Злюки и подумала, что это наверняка связано с ним.

– А домой ему кто-нибудь звонил? – спросил Валя.

– Звонили, не отвечает, – сообщил Вечер. – Почему-то я этого ждал.

– Хорошо, и что из этого следует? – пожал плечами Большой Бух. – Может, ему с утра пораньше захотелось свеженького воздушка. Или не дома ночевал. Может молоденький парень заночевать не дома?

– Может, конечно, – согласился Вечер. – И хорошо бы это было так. Но надо проверить.

– Надо, – широко зевнул Пятнистый.

От его злости и обиды не осталось и следа. Он радостно прихлёбывал чай, помогал Вечеру нарезать сыр, говорил тихо и даже двигался осторожно, чтобы никого не задеть. Словом, тот Пятнистый, что и до полнолуния – бледный, вежливый, аккуратный.

Это было последним, что Женя увидела, прежде чем снова заснуть. Несколько раз повторив про себя, что пора вставать, она свернулась калачиком на пустом диване, натянула одеяло, и заснула, наслаждаясь простором и возможностью валяться в любой позе – хоть вдоль, хоть поперёк, хоть по диагонали. Дома её диванчик не позволял таких роскошеств.

Вечер что-то бубнил ещё над ухом – рассудительно и неспешно – но она уже не разбирала слов. Во сне Женя бессчётное количество раз вставала и шла домой, а потом осознавала, что по-прежнему лежит на диване Вечера, на восхитительно пахнущей синей подушке, и бессовестно спит. Потом кто-то ещё раз укрыл её пледом и подоткнул со всех сторон. И она снова пошла домой. Но дома был отец. Он спрашивал о будущем, ругал за шерсть на лице и никак не мог понять, зачем это она пошла встречать полнолуние куда-то, когда дома тоже есть диван.

– Ну хочешь, я куплю тебе синюю подушку? – с негодованием говорил отец. – Только бы ты не бегала, где попало, не уходила из дома!

– Я не хочу синюю подушку, мне надо за тот бархан, – отвечала Женя и бежала.

Отец еле поспевал за ней, увязая в песке. Ведь он бежал на двух ногах, а не на четырёх, как она. Потом, когда их квартира, стоящая без одной стены, скрылась за песчаными холмами, Женя увидела Злюку, бредущего навстречу. Он волок за собой огромный ритуальный нож, нестерпимо блестящий и страшный, а когда они поравнялись, сказал: «Тебе будет очень холодно, Женя!».

– Что? – спросил отец, прикладывая ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

– Станет очень холодно, – повторил Злюка. – Она совсем замёрзнет. Дайте ей лучше что-нибудь согреться. Иначе будет плохо.

– Я должна предупредить Валю! – твёрдо сказала Женя.

И проснулась. Снова на той же синей подушке, с тем же чувством усталости. Только теперь она не могла уже закрыть глаза.

Глава 5. Холодный понедельник.

– Где тебя носит сутками? – с порога возмутилась мать. – Я извелась уже.

– Занималась, – ответила Женя, не слишком, однако, надеясь, что ей поверят.

– Занимааалась! – передразнила женщина. – Ох смотри, Женька, в подоле принесёшь!

– Что за выражения дурацкие! – не утерпела Женя. – В каком подоле? Что принесу?

– Не что, а кого!

Девушке ничего не оставалось, кроме как запереться в комнате и постараться заткнуть уши, чтобы нормально поработать. Учиться Женя всегда старалась вовремя, а не как некоторые – в ночь перед экзаменом, из последних сил, когда всё равно ничего не запомнишь. А ведь она уже потеряла почти целый день, надо было навёрстывать. Поэтому, несмотря на свойственную полнолунию ломоту и усталость, девушка засела за книги. Иногда приходилось отнимать руки от ушей и переворачивать страницу, так что обрывки длинного материнского монолога всё же скользили на грани Женькиного сознания. Но она уже привыкла – ко всему привыкаешь.

Через какое-то время Женя осознала, что мать трясёт двери, едва не срывая их с петель. Женщина она была крепкая, высокая и плотная, поэтому имелись все основания опасаться за целостность двери и стула. Такой напор со стороны матери наблюдался впервые – обычно двери она не ломала, ограничивалась репликами из-за стенки.

– Чего ещё? – как можно более безразличным тоном осведомилась Женя, открывая.

– Вот! – закричала мама с порога. – Пока ты от родной матери запираешься, пока ты шляешься где попало, вон по телевизору объявили, что в городе маньяк орудует. Бедное моё сердце, и как я только должна всё это выдерживать!

– Мам, какой маньяк? – обречённо сказала Женя. – Тебя послушать – у нас кругом одни маньяки. Весь район маньячный. Ты бы телевизор меньше смотрела.

– Вон, повтор в девять будет! – крикнула мать, приближая своё лицо вплотную к Жениному. – Сама посмотри, если не веришь. Он людям горло перегрызает, кошмар! А ты лазишь где-то, да ещё задерживаешься. А он где-нибудь подстережёт в подъезде, и всё!

Сердце Жени ухнуло вниз, как чугунная гирька.

– Он и утром может, – вяло пробормотала она.

– Вот все молодые люди такие беспечные, вот все! – не унималась мать. – Жизнь вам не дорога, что ли?

– Ма, мне нужно учиться, правда! – взмолилась Женя.

Кое-как выпроводив маму за дверь и снова подперев последнюю стулом, чтобы обезопасить себя от новых вторжений, Женя за занятия не села. Она принялась мерить комнату шагами, лихорадочно думая.

Стало быть, не зря морозило! Опять кого-то покусали. Судя по всему, он мёртв…

Чересчур разбегавшись по крохотному пространству, остававшемуся между столом, кроватью, шкафом и старым холодильником, тоже служащим для хранения вещей, Женя с размаху стукнулась коленкой о телевизор. Резкая боль, похожая на удар током, заставила забыть обо всём и взвыть на всю квартиру.

– Что там ещё? – забеспокоилась мать.

– Теллллевизззор, – прохрипела Женя, изо всех сил стараясь не выругаться.

Ну кому нужно в квартире четыре допотопных чёрно-белых телевизора, из которых ни один не работает! Этот, огромный и угловатый, заключённый в лакированное дерево, служил тумбочкой для косметики. Рассыпавшиеся бутылочки с лаком для ногтей, тушь, помаду и шпильки пришлось собирать по всей комнате. И как можно всё раскидать с одного удара? Вот дура! И ещё четыре телевизора! Чтобы хоть как-то унять взбесившиеся нервы, Женя устроила уборку в шкафу и переложила джинсы на три размера меньше в холодильник – там они не так мозолили глаза. Особенно если запихнуть в морозильное отделение, где валялись старые конспекты и носки без пары. Выкинуть бы лишнее, легче бы дышалось. Лишнего в доме помимо телевизоров и холодильников наличествовала пропасть – сломанная пишущая машинка, гигантская железная выварка с палкой для помешивания белья, внушительный пучок непарных рассохшихся лыж и непарных же лыжных палок, мешок рваных колготок, трёхколёсный велосипед вида ужасного, десятка три банок с заплесневевшими огурцами и много чего ещё. Правда, из всего добра в комнате Жени проживали только телевизор-тумбочка, холодильник-шкаф и старинный радиоприёмник, просто так собиравший пыль на холодильнике. Попытка вынести из дома хотя бы радио была чревата инфарктом у мамы.

Перебирая вещи и раскладывая их по полкам так и этак, девушка думала о россомахах и этом загадочном всех кусающем маньяке. Хотя какой он загадочный! Сначала Злюка зачем-то ударил Валю и сбежал, потом их морозило, а потом обнаружился новый загрызенный. Могло ли это быть совпадением? Конечно, в это же время на другом конце города мог сбрендить кто-то другой, побежать и укусить. Судя по тому, что Женя видела на Большом Сборе, россомах было не меньше нескольких сотен. Не свет же клином сошёлся на квартире Вечера. Но Валя сказал, что до сих пор никто не бегал и не дрался.

Картина складывалась прескверная. И зачем она только дала втянуть себя в эту муть? Одно дело страдать по полнолуниям, другое – знать весь этот бред, каждую минуту ждать, что стрясётся ещё одно убийство, что к ней придут откуда-нибудь, откуда положено, и станут спрашивать, как так получилось, да не виновата ли она сама случайно. Вдруг это всё она – просто не помнит. В очередной раз распихивая скатанные маленькими трубочками футболки между другими вещами, Женя решала, что хуже – психушка или тюрьма. О том, что скажут родители, когда за ней придут, она старалась не думать. Хотя это, конечно, было хуже тюрьмы и психбольницы.

К тому моменту, когда вещи опять вывалились на ей на голову с забитой верхней полки, девушка приняла решение. Правда, для того, чтобы его осуществить, надо было как-то перетерпеть остаток воскресенья. Женя потратила его на то, чтобы утрамбовать вещи в шкаф и холодильник, попытаться перечитать конспект, выкинуть в мусорное ведро все россомашьи сувениры и напиться валерьянки.

Остаток ночи Женя всё-таки проспала, а чуть свет поднялась и побежала к Манускрипту.

Главы клана на месте не оказалось, зато у окна в коридоре его ждали. Посетителей было, наверное, с десяток, что сильно смущало секретаршу Верочку – слоноподобную даму в розовой блузке с огромным вырезом и оборками.

– Да вы с ними подождите, они тоже к Пал Палычу, – гнусаво проворковала она, фланируя по преподавательской и колыхая белой юбкой-колокольчиком, – Пал Палыч раньше второй пары не будет.

Женя не собиралась стоять с россомахами. Россомахи её не интересовали. Она ведь уже всё решила, так зачем разговаривать, общаться, вызывать вопросы? Даже стало страшновато и жарко, как будто она пролезла в чужой сад воровать яблоки, а столкнулась с соседкой нос к носу.

В аудитории было пусто, только на преподавательском столе, раскачиваясь в такт музыке, восседал необычно ранний Валя. Как всегда, с наушниками, в феньках и бандане.

– Пламечко! – в знак приветствия Валя даже вытащил один наушник, аудиторию огласил очень тихий металл – почти шепчущий, и от этого совершенно бессмысленный. – У тебя случайно нечем бланш замазать? А то как-то неудобно – в храм науки с фонарём.

– Тебе неудобно? – сонно огрызнулась Женя. – Надо же.

Но пудру всё-таки дала.

Отчаянно кривляясь в крохотное зеркальце, Валя принялся пудрить синяк.

– Надо же кааакой прааативный! – громко рассуждал он, ломаясь и кривляясь. – Спасибо, Пламечко, спасла бойца невидимого фронта! На кого я похож?

– На парня с синяком в пудре, – отозвалась Женя.

Ей было не до шуток: она лихорадочно дописывала эссе, которое надо было сдать преподавателю философии в конце дня. Философия никогда не была сильной стороной Жени, а тут ещё ранее утро, натянутые нервы, спешка. Отчаянно пытаясь понять, чем же экзистенциализм отличается от феноменологии, и отличается ли вообще, она меньше всего хотела сейчас слышать что-либо о россомахах. Женя отчётливо представила себе, что они, в довершение всего, могут стоить ей диплома, и ещё больше укрепилась в своём решении забыть обо всём.

– Ну пожалуйста, не мешай, – взмолилась она, лихорадочно ковыряя ручкой вязкую трясину терминов и определений.

– А я-то думал, мы всё обсудим, пока никого нет, – разочарованно сказал Валя.

– Мы ничего не будем обсуждать, – отрезала Женя. – Я не буду сбегать с пар, не пойду ни на какой сбор и не буду больше заниматься всеми этими глупостями. Понятно?

– Ты чего это? – изумился Валя. – Только ж начали, и ты теперь знаешь, что всё правда…

– Сегодня я пойду к Манускрипту и скажу ему, чтобы вычеркнул меня, откуда надо. И всё. Больше не хочу говорить о клане, – девушка уткнулась в эссе, отчаянно надеясь, что больше ничего говорить не придётся.

– Что случилось-то? – недоумевал Валя. – Вчера всё хорошо было.

– Хорошо? – взвилась Женя. – Нас скрутило в три погибели, тебе в глаз дали, сегодня опять нашли кого-то с перегрызенным горлом, а ты – хорошо?? Я даже близко быть не хочу, не то что…

– А ты не сбежишь всё равно, – пожал плечами Валя. – Ты ведь уже никогда не станешь, как все.

– Может, и не стану, но хотя бы не буду… в этом, – Женя изо всех сил старалась говорить уверенно и твёрдо. – Дай мне заняться делом, пожалуйста. Я три дня ничего не делала. Вам там хорошо бегать, а я хочу красный диплом, нормальную работу и наконец свалить из этого дурацкого дома. Понимаешь?

Женя покраснела и замолчала. Вале было совершенно ни к чему знать о её планах на будущее. И о её ссорах с матерью. Девушка вспомнила, как откровенничала у Вечера на квартире, и обругала себя последними словами. Ну кто за язык тянул? Ей казалось, что чем больше россомахи знают, тем большую власть имеют над ней.

– Ну и ладно, – бросил Валя, выходя из аудитории, – как хочешь.

Дверь хлопнула, стало пусто. Правда, через несколько минут стали по одному сползаться заспанные однокурсники, но без Вали даже переполненная аудитория казалась бы необитаемым островом.

– Утро добрым не бывает, – посочувствовал Костя, кладя портфель рядом с ней. – Особенно утро понедельника. Ты, кстати, слышала о новой программе? Там у них конкурс сейчас, и можно поехать за границу на полгода.

Женя не ответила. Потом подумала, что хорошо бы сейчас за границу. Но конкурс… Она вон несчастных пятнадцать страниц накарябать не может!

Начался дождь. В старые оконные рамы немилосердно дуло – их ещё не заклеили на зиму, и сидеть у окна было неприятно. Капли стекали по мутноватым стёклам, барабанили, хныкали, ныли. Хотелось улечься где-нибудь в укромном уголке и заснуть – так, чтобы только весной нашли. Женя писала эссе по философии с натугой, как будто долбила мёрзлую землю или гранитную глыбу. Слова то и дело становились не к месту, их приходилось зачёркивать. Испортив пару листов, она с досады опустила голову на груду удачных и неудачных страниц, намереваясь подремать.

Лекция была снотворной до безобразия, но именно сейчас, несмотря на тяжёлую голову и слипающиеся глаза, заснуть по-настоящему Женя не смогла бы ни за что. Как и по-настоящему сосредоточиться на чём бы то ни было. С трудом проболтавшись между сном и явью до конца пары, она запихнула всё своё имущество в сумку и, не отвечая на приветствия, шутки и сплетни, помчалась на философский факультет.

Поначалу казалось, что всё будет очень просто – зайти, поздороваться, сообщить, уйти и забыть о россомахах. Единственная сложность – отловить Манускрипта. Но когда Женя обнаружила, что Манускрипт на месте, окружённый толпой посетителей, тихо выдаёт какие-то указания, девушка разом забыла все заготовленные слова. Она стояла среди старых столов, прижимая к себе расстёгнутую сумку, из нутра которой, как потроха, во все стороны торчали листы бумаги, и не решалась подойти. Минуты перерыва текли, как вода, Манускрипт не замечал Женю, а она всё давала себе отсрочки, мялась и никак не могла собраться с мыслями.

Наконец все разошлись – одновременно со звонком. Женя было собралась бежать на занятие, но вовремя остановилась. Она должна была уладить всё – прямо сейчас. Медленно, как на приём к зубному, Женя двинулась к столу Манускрипта. Тот как раз уселся проверять контрольные работы. Достал футляр с мобильным вместо футляра с очками, потом наконец нашёл очки…

Женя кашлянула.

– Да-да, – вскинул голову Манускрипт. – Пламечко? – шёпотом спросил он – наверное, чтобы Верочка не услышала. – А разве у тебя нет занятий?

– Я пришла…, – начала Женя.

Она захлебнулась воздухом и вынуждена была замолчать, чтобы перевести дыхание.

«Я ничего ему не должна!» – повторяла, как заклинание – и сама не верила.

Она ненавидела отказываться, расставаться, снимать свою кандидатуру и вообще обманывать чьи-либо ожидания. Даже – и особенно – тех, кому ничего не была должна и кто её еле знал. Ещё родители так-сяк, но чужие люди – их предполагаемое осуждение было для Жени хуже ножа.

– Я пришла по важному делу! – сообщила она, наконец отдышавшись.

– Ну хорошо, – радушно улыбнулся Манускрипт. – Тогда садись.

Женя взгромоздилась на ближайший стол, только потом осознав, что сделала. Так бывало всегда – чем больше она боялась совершить что-то невежливое, тем больше усаживалась на столы, наступала на ноги, икала, рвала одежду или говорила глупости. Но слазить со стола и лихорадочно искать стул – ещё хуже. Ладно, если уж Манускрипт запомнит её хамкой, так тому и быть. В конце концов, так у него не будет причин жалеть о Женином уходе.

– В общем, я решила, что больше не хочу, – выпалила она, торопясь, чтобы самой не испугаться и не отложить разговор до лучших времён.

– Чего не хочешь? – участливо осведомился Манускрипт.

– Больше не хочу быть россомахой, – уточнила Женя.

– А это не ты выбирала, ты такой родилась, – поднял брови Манускрипт. – Природа рождения нового исключает выбор сущности, внешнего облика и образа существования. Мы все…

– Да я не о том, – перебила Женя, ощущая отчаянную пляску сердца где-то в районе гланд. – Я больше не хочу быть в клане. Что нужно, чтобы выйти?

Манускрипт посмотрел на неё удивлённо – по крайней мере, Женя решила, что это удивление.

– Вообще-то ничего, – ответил он, помедлив. – Но только сейчас выход закрыт. Нынешняя ситуация лишает индивида основ для произвола.

– Ч-что? – выдохнула Женя. – Как закрыт?

– Вот так, – сказал Манускрипт. – Ты что, не видишь сама, что объективные условия обязывают нас к соблюдению установленного распорядка? Морозило утром? А?

Женя кивнула.

– Вот пожалуйста. И неизвестно, что это опять было. Мы не знаем, кто это – поэтому пока что под подозрением все. Так что все россомахи остаются в сообществе до выяснения обстоятельств.

– Но я же никуда не денусь, – попыталась возразить Женя. – Если я буду нужна…

Манускрипт посмотрел на неё так строго, что оставалось только замолчать.

– Я понимаю, что ты никуда не денешься. Но дела клана решаются внутри клана. И касаются, кстати, тебя тоже. Ты что же думаешь – уйдёшь и обо всём забудешь? Как бы не так. Объективная реальность не зависит от нашего отношения к ней.

В преподавательской, где в углу сушились пёстрые зонтики, на шкафу пылились сухие букеты, а возле двери в соседнюю комнату на одном из облезлых столов кипел электрочайник, мысли о клане, его делах, опасности, смерти казались идиотской шуткой, плохим сном. Женя на всякий случай ущипнула себя – потихоньку, так, чтобы Манускрипт не заметил.

– Да понимаю я, почему ты решила уйти, – сочувственно сказал он. – Ты вот о чём должна думать, – Манускрипт взял из стопки три-четыре верхних реферата и потряс перед Жениными глазами, – вот о чём, а не об убийствах и оборотнях. Но холод всё равно тебя не оставит, поверь. Тут в кусты не сбежишь. Я-то позволить могу – жизнь не позволит. Так что, Пламечко, ты на сборы ходи, общайся. Легче будет, чем в одиночку, поверь.

Женя сникла. В чём-то Манускрипт вполне мог быть прав, но оставаться в клане, разговаривать с россомахами, даже думать о них ей совсем не хотелось.

– Нет, нет, никуда никто в ближайшее время не уходит, – повторил Манускрипт. – Даже слышать не хочу, пока не выясним всё. И учти, – он сделал многозначительную паузу, – те, кому нечего скрывать и нечего бояться, не бегают. Поэтому не пропадай, ты можешь ввести нас в опасное заблуждение.

Женю передёрнуло. Манускрипт ясно давал понять, что самовольный уход может быть сочтён признанием вины. Впрочем, куда она уйдёт? Институт не бросишь, из города не уедешь. Мысль о Костиной программе мелькнула на секунду и угасла. Те, кому нечего скрывать, не бросают всё посреди года и не мотают в заграницы, как будто наворовали миллион. Значит, придётся остаться.

В комнату вошли какие-то женщины со стопками разноцветных пластиковых папок, уселись за стол, принялись возиться с бумагами. Маускрипт выключил чайник и стал греметь посудой в шкафчике. Разговаривать дальше было невозможно.

Пустой коридор многократно усиливал отзвук шагов, и именно это гулкое путешествие сделало одиночество Жени огромным, как весь университет. У её одиночества тоже были высокие потолки с редкими летучими мышами (мыши часто сбегали из лабораторий, и их ловили потом всем универом. Кто знает, возможно, они умели перекочёвывать в сны и грустные мысли). В её одиночестве была паутина, белые стены, высокие окна с узкими подоконниками из серой мраморной крошки, паркетный пол под вытертым лаком, пустой кафетерий с ленивой кошкой. И – пустота, которую всё это никак не могло заполнить. И ничто, до скончания веков, белых и пыльных.

Никому не было дела до Жениных страхов, печалей, желаний. На всё были свои резоны, но разве от этого могло стать легче?

Она должна была оставаться в клане Россомахи (будь проклят тот день, когда Валя уговорил связаться с ними!), должна была ждать развязки этой бредовой истории – ну, почему никто не хочет видеть, что ждать невыносимо, что хочется забыть обо всём? И так тошно – родители ссорятся, дел по горло, эссе вот не сдала, что-то теперь будет… А им только бы ловить кусачего придурка, который не имеет к ней, Жене, никакого отношения, и из-за которого она, Женя, должна вот так страдать, упрашивать отпустить её, как будто кому-то что-то задолжала.

Мимо проследовал низкорослый пузатенький человек в белом халате. Ишь, посмотрел с укоризной, тоже нашёлся… Да кто он вообще такой, она, если на то пошло, не на его факультете, ну что всё цепляются? Женя побежала. Она неслась из коридора в коридор, с лестницы на лестницу, нигде не останавливаясь. Хотела отыскать место, где её не найдут – по крайней мере, час-другой. Только когда дыхание окончательно сбилось, а ноги принесли в совершенно неизведанные края, Женя вынуждена была прекратить эту дикую гонку. В последний раз она бегала по коридорам, когда ещё училась в школе. Теперь это выглядело нелепо – но её мало кто мог увидеть. Да и вообще – надоели, старайся тут, чтобы никого не удивить да никого не засмущать…

Не найдя, где сесть, Женя продолжала движение уже скорее по инерции, волоча за собой сумку, дно которой то и дело чиркало по полу. Двери лабораторий и крохотных подсобок – ничего другого здесь не было – медленно плыли мимо неё. Все они были заперты, поэтому надежда найти здесь комнату, в которой именно сейчас не идут занятия, испарилась. Зато было совсем тихо, и никто не шастал навстречу – даже другие прогульщики.

Женя понемногу успокаивалась. В конце концов, Манускрипт ведь не требовал, чтобы она обязательно приходила на все сборища россомах. Он только настаивал на посещении Больших сборов да на посильной помощи в поисках этого кусачего. Что ж, это в Жениных интересах, разве нет? Чем скорее его поймают, тем скорее она освободится, уйдёт из дурацкого клана, оставит все эти опасные игры и будет жить, как раньше. Нет, даже лучше. Закончит Университет, найдёт работу, снимет квартиру и уйдёт от матери. Если начать учиться ещё интенсивнее, возможно, даже выйдет красный диплом. И тогда никто…

– Пламечко, а ты что тут делаешь?

Женя вздрогнула и огляделась. В стенной нише, прямо на полу, сидел Валя, довольно хмурый и бледный до синевы. Как это она утром не заметила, что он нездоров? Валя зябко кутался в куртку и нервно озирался, как будто боялся, что их подслушают.

– А я тут это…размышляю, идти на третью или не идти…

– Я пойду, – Женя помнила, что минуту назад пообещала себе заниматься с удвоенной силой.

– Да ты-то всегда ходишь, – вздохнул Валя. – А я приболел вот.

– Тогда, может, домой иди? – Женя уже почти забыла, что они поссорились. – Чаю там, поспишь…

– Не хочу чая, – покачал головой Валя. – Не лезет в меня чай, и пиво не лезет, и …и вообще ничего.

– Простудился, наверное, – Женя присела рядом и дотронулась до Валиного лба.

Лоб был ледяной и влажный.

– Странно, – она проверила ещё раз. – Температуры нет.

– Остываю, – слабо хихикнул Валя, – да я же говорил, – он достал из кармана наушник, посмотрел, сморщился и спрятал обратно. – Просто надо немного посидеть, и всё пройдёт. Но спасибо за заботу. Для бросившей россомах ты удивительно…

– Я не бросила, – перебила его Женя. – Манускрипт не дал…я хочу сказать, сейчас время неподходящее..

– Вот как, – процедил Валя. – А оно подходящее, чтобы бросить меня?

– Тебя? – пробормотала Женя. – А мы…

– Я думал, мы встречаемся, – сказал Валя, плотнее запахивая куртку. – Мне так казалось. Но ведь я россомаха, а ты не любишь россомах.

– Тебя.., – начала Женя, но передумала и остановилась.

Она не была уверена, что ей стоит говорить Вале подобные вещи – по крайней мере, пока.

– Пошли потихоньку, что ли, – Женя протянула руку. – Давай я помогу тебе встать.

– Знаешь что, – серьёзно сказал Валя, – ты должна учиться защищать себя.

Он пошатывался, но идти вполне мог и старался опираться на девушку как можно меньше.

– Обязательно должна, – повторил Валя, остановившись, чтобы передохнуть. – Я ещё не учил тебя этому, но мне кажется, что время.

– Я не хочу, – отозвалась Женя. – Ты думаешь, на меня нападут? Но ведь он, кажется, не кусает россомах.

– Это пока. Мы не всегда так уж чуем друг друга, это как озарение и бывает не постоянно. Зато у тебя больше шансов отбиться. Правда, совсем немного умею, но все тебе покажу.

– Хорошо, – кивнула Женя. – Но только не вместо пар. И я теперь не буду выходить из дома по вечерам. По крайней мере, одна… Может, мне газовый баллончик купить?

– Не знаю, – ответил Валя, – может, он на них..то есть, на нас не так действует. Проверять самому что-то не хочется. Блин, как всё по-дурацки выходит! Противно просто. Скрываемся ото всех, никакой помощи не жди, никому не расскажешь, и потом ещё сам же будешь виноват. Пламечко, честное слово, меня это тоже достало.

– Тогда, может быть, мы уйдём вместе? – с надеждой спросила Женя.

Валя не ответил. Вместо этого он лихорадочно забормотал:

– А ведь Вечер обещал, что скоро сможет найти нам объяснение, и тогда расскажет всем… Но он это, говорят, уже не первый год обещает. А сам ничего не делает, и давно. Конечно, ему важнее диссертация или что он там пишет, а мы…

– Паскудненько, – согласилась Женя.

Было так приятно согласиться с Валей и от души поругать Манускрипта и Вечера!

– Да, а потом случается что-то такое, а они никому не говорят, позволяют убивать людей! – горячо добавила она. – И нас не отпускают! Им плевать, что у нас есть другие дела, и что нам надо учиться! И что мы не хотим дрожать каждое утро!

Она помнила, что не Манускрипт и не Вечер, а природа россомах доставляет им такие неприятные ощущения, когда что-то идёт не так. Но это обстоятельство можно было очень аккуратно обойти и не думать о нём в ближайшее время.

– Ладно, – решил Валя, – мы ещё с тобой об этом поговорим. А тренироваться давай прямо завтра. Надеюсь, распогодится, да и я отлежусь.

Он ещё раз пошатнулся и сполз по стене на пол.

Женя ойкнула и села рядом, держа его за руку.

– Что-то расклеился я, – виновато произнёс Валя слегка дребезжащим голосом. – Уффф, так бы сейчас в норку и забился.

– Тебе домой надо, – сказала Женя. – Давай провожу. И врача вызовем.

– Да тут не врача, – голос Вали неожиданно сел, как от простуды. – Надо Вечеру звонить. Меня морозит вторые сутки.

«Пошли потихоньку, – решительно сказала Женя, поднимаясь на ноги. – Опирайся на меня и давай сюда рюкзак. Доберёмся».

Их путешествие на автобусе было ужасно. Несмотря на середину дня и плохую погоду, все сиденья оказались заняты. Валя почти повис на ближайшей ручке, то и дело заваливаясь в разные стороны. Спиртным от него не пахло, но зато пахло болью, раздражением и испугом. Неизвестно, чувствовали ли это пассажиры, но Валя им явно не нравился. А уж как пахло от остальных! Женя, одной рукой держась за спинку сиденья, а другой прижимая к себе сумки, отчаянно старалась дышать ртом. Запах страха, осуждения и отвращения, казалось, пронизал всё вокруг – он даже перебивал запах бензина, сидений из искусственной кожи и разномастных вещей. Пожилые женщины, сидевшие рядом, весьма красноречиво посматривали на них. На Женю – с жалостью, на Валю – с возмущением. Прижимая к себе извлечённые из сумочек тощие кошельки и время от времени косясь на ребят, они живо обсуждали нравы современной молодёжи и последствия падения оных. В рассказе фигурировала некая девушка Людка и некий парень Вася – «ничего такой парень, смышлёный, а в детстве был ангелочек, но потом совсем скололся». Когда автобус затормозил пред следующей остановкой, Валя упал на какого-то мужчину средних лет с очень угловатым портфелем. Остаток дороги мужчина возмущённо посматривал на Валю и при любой возможности перебирался ещё немного подальше от него. Валя же теперь не только дрожал, но и, морщась, потирал бедро, слабым голосом то и дело заявляя, что скоро будет синяк. Женя никак не могла разобрать, бредит он или нет, но старалась вообще не думать об этом и ни о чём страшном. Валины руки совсем побелели, он вздрагивал от резких звуков и вообще выглядел неважно.

Когда Странник в очередной раз завалился на кого-то, ему уступили место. Он не нашёл сил возражать и сел:

– Как старый дед, блин! – он шевельнул бескровными губами и сразу закусил нижнюю, некрасиво и жалко.

– Не надо глупостей, – отмахнулась Женя. – Просто сиди спокойно.

– Куда уж спокойнее! – хмыкнул Валя.

Уступившая место тётка в чёрном платке, выходя на своей остановке, сунула Вале листовку, в которой предлагалось избавиться от наркозависимости путём молитвы и поста в Церкви Истинного Спасения по субботам и вторникам.

Женя отобрала у совершенно поникшего Вали листовку и скомкала.

– Сейчас бросит! – прокаркала одна из бабулек, обсуждавших горькую судьбу Люды и Васи. – Нет, вы только посмотрите! Рожи уколотые, ещё и мусор бросают!

Женя сунула бумажку в карман.

Когда они наконец увидели Валину остановку, уши Жени горели, а внутри всё клокотало. Она никогда не умела разговаривать с пожилыми людьми.

Идя по улице, Валя тоже шатался из стороны в сторону, как пьяный, и Жене приходилось поддерживать его, а иногда буквально ловить.

– Эх, напилася я пьяная, не долезу додому, – изрёк Валя, останавливаясь, чтобы передохнуть, и хватаясь за оклеенный мокрыми объявлениями фонарный столб.

Предполагалось, что это шутка, но голос у него был невесёлый. Прохожие оглядывались. Когда ребята двинулись дальше, на Валиной ладони отпечаталось слово «СДАМ», выведенное корявыми красными буквами.

Валя жил с родителями, но дома никого не было. На двери Валиной комнаты висела табличка с головой какого-то зелёного страшилища и надписью «Не влезай, убьёт!». Комната остро и чуть-чуть мятно пахла Валей, его интересами, его настроением, его вещами и зелёным чаем. Внутри, среди книг, деревянных и дюралевых мечей, разбросанной одежды и недопитых чашек помещались кровать и компьютер. С постеров, почти целиком закрывавших собой новые обои, на Женю пялились самые разнообразные лохматые рожи – от рок-музыкантов до эльфов из «Властелина колец». «Почему все Валины любимые герои никогда не стригутся?» – думала она, разглядывая пёструю стену.

– Уфф, – Валя упал на кровать облегчённо вздохнул. – Слушай, ты извини, но можно я попрошу тебя позвонить Вечеру? А то так вставать не хочется… Прямо как в понедельник утром.

Вид у Вали и впрямь был неважный. Бледное лицо с кругами под глазами, тем не менее, не теряло присущего только Вале особого выражения – он и сейчас готов был шутить, но смотрелось это жалко. Свет слепил его – даже такой хмурый и слабый, как в этот осенний день. Женя задёрнула шторы – синие, с широкой белой каймой. К правой шторе сверху донизу были прикреплены бейджики Вали, удостоверяющие его участие в каких-то фестивалях, о которых она даже не слышала. Валя притянул к себе гитару и принялся рассеянно перебирать струны.

Женя набрала номер Вечера. Тот ответил не сразу, а когда девушка рассказала ему, как плохо чувствует себя Валя, пообещал приехать. До самого появления Вечера Валя лежал пластом, только изредка вспоминая какой-нибудь анекдот, и мучил гитару. Женя мрачно играла на компьютере и всё время проигрывала, потому что никакого опыта у неё не было. Мать не хотела, чтобы компьютер появился у них дома, даже когда отец согласился дать Жене денег на простенькую модель. Вредное излучение пугало Женину маму больше, чем все маньяки вместе взятые.

Наконец Вечер появился. Он забежал к Вале с работы, запыхавшись, оставил в прихожей свой любимый рюкзак и сразу направился к лежащему Страннику.

– Приходит доктор к больному, – слабым голосом начал Валя, – а больной ему…

– Что жить будешь, это я и так уже вижу, – улыбнулся Вечер. – А как тебя угораздило-то?

– Типа тебе Женя не рассказала, – проворчал Валя. – Морозит меня со страшной силой. Никого больше так не колбасит.

– Да нет, мне не только ты жаловался, – покачал головой Вечер. – Кошмары не снятся?

– Почему страдаю? Я ими наслаждаюсь, – невпопад ответил Валя. – Нет, не снятся. А должны?

– Да я на всякий случай спросил, вдруг новые симптомы появились, – Вечер извлёк блокнот и ручку и что-то озабоченно строчил.

– Только старые, но мне от этого не легче, – фыркнул Валя. – Многовато их как-то.

– Ну, тут ничего не посоветуешь, только временные решения. Чтобы выспаться, валерьянки попей, не переохлаждайся, ну…всё, пожалуй, – Вечер выглядел виноватым. – Тут больше ничем не поможешь, мне жаль… Думаю, ты просто оказался чувствительнее других. Я предложил таким, как ты, активно поучаствовать в расследовании. Учитывая, от чего у нас появляются все эти недомогания, есть шанс, что тебе полегчает.

– Издеваешься? – усмехнулся Валя. – Да я с утра собственной тени боюсь.

– Придётся себя побороть, – развёл руками Вечер. – В сущности, преодоление страха – довольно обычное дело для любого человека. Мы собираемся в ближайшие ночи патрулировать улицы, может, кого и найдём. Вот и попробуй.

– Но если он один из нас, то он же тоже будет знать об этом и затаится, – парень изо всех сил ухватился за возможность отвлечься. – И толку тогда?

– Ну, по крайней мере, кто-то не умрёт, – ответил Вечер. – Но я думаю, что он не затаится. Ему ведь зачем-то нужно всё это.

– Всё-таки глупо, – покачал головой Валя. – Очень глупо. Что мы умеем? Нам бы настоящего сыщика.

– Будет, – убеждённо сказал Вечер. – Но сыщики тоже из наших, а мы все под подозрением.

– Тогда ничего мы не найдём! – капризно протянул Валя. – И никого. Я вообще не вижу выхода!

– А я выбора не вижу, – невесело улыбнулся гость. – Или мы придумаем что-то – или вымерзнем. Ничего, голов у нас много, головы у нас умные, что-нибудь да придумается в конце концов. Я уверен!

Валя натянул одеяло до подбородка и отвернулся. Когда раздался звонок, он вздрогнул и исчез под клетчатым пледом полностью.

Женя вздохнула и пошла открывать. На пороге стояла Эхо с большой полосатой сумкой и термосом. На этот раз вместо кроссовок на ней были довольно изящные туфли, а вместо спортивных штанов – чёрная юбка. Зато дополняла наряд яркая куртка от спортивного костюма, в расстёгнутом вороте которой виднелась неизменная нитка бус – на этот раз янтарных – поверх водолазки.

– А я узнала, что Странник болеет, – широко улыбнулась она. – И вот собрала кое-какой еды, чтобы он сил набирался. В молодости некоторые говорили, что я неплохо готовлю. Где тут у вас кухня, показывай!

– Да я вообще-то здесь не живу, – смутилась Женя.

– Как, разве вы не брат и сестра? – удивилась Эхо, проходя в квартиру.

– Неа, – слабо, но отчётливо изрёк Валя из комнаты. – А кухня за дверью налево. Только есть я всё равно не могу, я пробовал, не лезет.

– Другие тоже отмечали, – сообщил Вечер. – Но у всех это со временем проходило. Природа мудра. Чтобы всё исправить, мы должны быть живы.

– Вот именно! – подтвердила Эхо вываливая многочисленные свертки на компьютерный стол. – И тибетский чаёк очень помогает от всего. Говорят, даже рак лечит.

– Боюсь, Эхо, ваш тибетский чай – это простое среднеевропейское сено, – покачал головой Вечер.

– Как вы можете! – возмутилась старушка. – Вы же учёный! Давно доказано, что тибетская медицина…

– Это несколько не мой профиль, но так и быть, – Вечер подмигнул. – Вреда не будет.

– Будет польза! – авторитетно заявила Эхо, всучивая Вале пластиковую крышку-стаканчик от термоса и наливая чай. – Пей всё без разговоров.

Валя отхлебнул и скривился.

– Несладкое! – попробовал завозмущаться он.

– А ты как думал! – отрезала Эхо. – Лечебные чаи всегда без сахара. Китайцы все так пьют. И авторитетные учёные советуют..

– Я похож на китайца? – оскорбился Валя. – Не обращайте внимания, пройдёт. Это я, наверное, что-то не то с утра съел. Обычно я не такой жёлтый и узкоглазый.

– Молодёжь, – презрительно хмыкнула Эхо и принялась шуршать пакетами на столе. – Ты бы меньше в этот твой компьютер играл, да больше бы гулял на свежем воздухе…

– Я в компьютер не играю, я им пользуюсь, – огрызнулся Валя.

– Я, наверное, пойду, а то ещё попадусь под горячую руку, – сказал Вечер, закрывая блокнот. – Вы тут не подеритесь, хватит с нас убийств. Пламечко, закроешь за мной?

По всей квартире распространился запах пирожков. Монитор был завален золотистым румяным богатством, и Валя сразу забыл про отсутствие аппетита. Эхо наблюдала за ним с таким удовлетворением, как будто это она научила Валю жевать.

Дождавшись, пока за Ветром закроется дверь, женщина стала оживлённо жалеть больного.

– Это же надо, как всё получилось! Я-то ладно, я своё уже пожила, но ты молодой, тебе деток растить…

– Я пока что никого растить не собираюсь, – буркнул Валя.

– Сейчас не собираешься – так потом соберёшься, – отбрила Эхо, косясь на Женю. – Детки, они ведь не спрашивают.

Женя густо покраснела.

– Ну ладно, ты кушай, кушай! – умилилась Эхо. – И ты, Пламечко, тоже. Бедные ребята.

– Почему бедные? – удивилась Женя.

– Да потому, что это же ужасно – жить вот так, не зная завтрашнего дня. Этот постоянный озноб…я ладно, я прожила…

– Ничего, – прервал её Валя. – Пробьёмся. Когда там это самое патрулирование назначили?

– На завтра, – ответила Эхо. – И всё-таки было бы так замечательно, если бы мы могли не прятаться, а открыто заявить о своих правах. Ведь все люди на Земле равны, и виднейшие деятели современности…

– Хорошо, – огрызнулся Валя. – Завтра я пойду к маме и скажу ей, что я оборотень. Представляю, как это будет весело!

Женя уселась на подоконник и отгородилась от всего мира шторой с бейджиками. Опять припустил дождь, улица за окном была мокрой и взъерошенной, как воробей в луже. Листва облетала мокрыми клочьями, как будто со сквера слезала кожа. Одинокие зонтики, как цветные плавучие островки, прокладывали курс к своим тёплым берегам – поскорее, поскорее. Женя не знала, где её берег. Зонтик она забыла дома. У неё начинался обычный, ни капли не паранормальный насморк, першило в горле, слезились глаза. Где и как прицепилась простуда, теперь уже не выяснишь.

Понедельник был холоден и безбрежен, как море. Казалось, он никогда не закончится.

– Завтра постараюсь пойти, – решил Валя. – А ты не ходи, что-то ты смурная.

– Пойду, – отмахнулась Женя. – Я же падаван, разве не так? Куда ты, туда и я.

– У тебя нет ножа, – не отставал Валя.

Казалось, после пирожков ему существенно полегчало, и он с новыми силами взялся опекать Женю.

– Я никого и не собираюсь резать, – сказала она.

– Тогда зачем идёшь? – безмятежно просил Валя.

Женя соскочила с подоконника и удивлённо воззрилась на Странника, всё ещё валяющегося под пледом. Щёки Вали заметно порозовели, в глазах снова плясали чёртики. Он состроил испуганную гримасу и картинно шлёпнул себя по губам.

– Ой, я не это имел в виду! Но ты же не можешь защищать благополучие родного города с пустыми руками.

– Зато я смогу что-нибудь узнать!

– Хорошо! – обрадовалась Эхо. – Тогда давай пойдём вместе. А? Пламечко, вы отличная компаньонка, а для защиты мы прихватим кого-нибудь из мужчин.

Валя сделал скептическое лицо и потянулся за очередным пирожком.

Глава 6. На страже.

Всё-таки Женя пошла. Мать, конечно, не пришла в восторг от очередной ночёвки вне дома, но это были мелочи по сравнению с надеждой наконец узнать хоть немного больше о той опасности, которая будила холодом и страхом почти каждое утро. Придумать подругу, с которой надо готовиться к контрольной, и контрольную, которую надо срочно написать, было делом получаса. Собираясь вечером уходить из дома, Женя прослушала длинную лекцию о подлой натуре мужчин, коварности спиртного и правилах поведения приличной девушки в вечернее время вне дома (в чужие подъезды не заходить, с посторонними в лифте не ездить, не приближаться к машинам и не заходить в парки; в случае чего кричать «Пожар!» – так скорее услышат). Пока она извлекала носки из холодильника и переставляла косметику на телевизоре, мама бродила по коридору и вспоминала всё новые полезные советы.

Наконец Женя собралась, демонстративно уложила в сумку тетради, позволила намотать себе на шею зимний шарф и вылетела из квартиры, как пробка из бутылки. Эхо ждала её у себя дома – как оказалось, довольно недалеко. Через пять минут неспешной ходьбы Женя уже звонила в её дверь на первом этаже.

Квартира Эхо производила впечатление очень аккуратного склада. Чтобы войти внутрь, нужно было повернуться боком и протиснуться между штабелями каких-то коробок, накрытых покрывалом с цветочками. В конце этого узкого кривого коридорчика находились зеркало и тумбочка для обуви. В единственной комнате, кроме мебельной стенки, стола и кресла, чудом помещалась ещё гора ящиков, баулов, узлов и просто охапок одежды. Постель покоилась на трёх матрацах, и, видимо, поэтому рядом с ней стояла крохотная скамеечка. Престарелой Эхо было наверняка сложно взбираться на своё ложе безо всякой поддержки. Всё это сверкало чистотой. Казалось, целыми днями Эхо только и делает, что полирует мебель и перетряхивает покрывала.

К кровати тоже вёл узкий проход, выстланный ковровыми дорожками в два слоя.

– Я люблю общаться с молодёжью! – приговаривала Эхо, усаживая Женю в кресло. – Тебе удобно, Пламечко? Может быть, чаю?

Странная комната давила на Женю. Она не очень понимала, как тут можно жить каждый день. Эхо угощала её конфетами, подкрашивала губы, демонстрировала какие-то старые фотографии, украшения, открытки. Привычно дыша через рот – слишком много запахов витало в комнате – Женя кивала и восхищалась.

Чай был, разумеется, тибетский, оздоровительный, положительно влияющий на долголетие и красоту. Эхо налила его в старые надтреснутые чашки, украшенные по стенкам огромными мясистыми розами.

Женя предпочла бы обойтись без этих утомительных посиделок, но уйти заниматься в десять вечера было бы подозрительно, а несколько часов бесцельно шататься по городу – скучно и холодно.

– А это вот – Ручеёк, – сказала Эхо, показывая выцветшую чёрно-белую фотографию. С желтоватой фотобумаги улыбалась молодая курносая девушка, задорно перебросив толстую светлую косу через плечо.

У Ручейка были ямочки на щеках, белоснежные зубки, молодое круглое лицо без следа косметики, чуть сутулые плечи. Пионерский галстук казался на фотографии чёрным, и всё же это был именно он, атрибут всех школьников в те далёкие времена. Правда, вместо школьной формы на Ручейке была юбка с широкими лямками и белая рубашка с коротким рукавом, и чуть набок сидела на пышных волосах шапочка-пилотка со свисающей кисточкой. Ручеёк замерла на линии прибоя, у самой воды, вскинула руку к шапочке – это называлось «пионерский салют», – гордая, счастливая, слегка щурясь от солнца.

– Ручеёк, незабвенная, наследница Вениамина Максимова, вторая глава клана.

– Вторая? – изумилась Женя. – Разве клан такой молодой?

– Да, ему и ста нет ещё. Я помню, как мы собрались впервые. Это вроде тимуровцев у нас было. Знаешь, кто такие тимуровцы? То-то же, мало кто помнит. Теперь не знают такого – ни тимуровцев, ни пионеров, – Эхо даже позу сменила, устраиваясь поудобнее.

О старых временах она могла говорить сколько угодно.

– Нет, – перебила Женя, – простите меня, Эхо, но вы правда…?

– Правда, не врать же на старости лет. Ручеёк верила, что однажды все люди станут как мы, россомахами. Правда, мы тогда так не назывались. Никаких россомах, никаких оборотней. Мы назывались Центральное Объединение Молодёжи, Ведущей Исследования Новых Особенностей Человеческого Организма, сокращённо ЦОМВИНОЧО. Это вон молодые решили благозвучно назваться, по-западному. Тем более что никаких исследований мы тут давно уже не ведём, один Вечер что-то там собирает. Ну, когда мы собрались в первый раз, то решили, что установим точно, как и что с нами происходит, а потом опубликуем блестящую научную работу. И прославимся на весь Союз, и людям поможем. Это же ведь какие возможности! И нюх, и слух, и другое. Но, в общем, собирались мы, пока школу не закончили. А потом в институт провалились, сразу обе. В общем, тогда было уже ясно, что никто нам такими вещами заниматься не позволит. Ну как ты придёшь к доктору наук и расскажешь? Ручеёк попыталась, она очень прямая девочка была – ну, сама понимаешь, что ей сказали. А она даже до парткома дошла, кто знает, чем это могло закончиться. Тот парень, который был у нас председателем, он погиб. На Север уехал, работать, ну и…случилось там что-то. А Ручеёк стала нас возглавлять. Мы решили, что пока никому не скажем, будем наблюдать за собой, а там, может, через время детям пригодится. Мы подумали, что наука до этого постепенно сама дойдёт, и всю жизнь вели записи. Там столько папок – я всё Вечеру отдала, он теперь над этим работает. Да ладно… Неважно, собираться надо бы.

– Подождите! – взмолилась Женя. – То есть, получается, что когда вы поняли, что вы оборотни…

– Какие оборотни, нет, что ты! – отмахнулась Эхо. – Нет, мы называли это Новыми Особенностями. НО. Мы были НО-люди. Это потом кто-то нашёл сведения о ликантропии и решил, что мы похожи на них. Но мы таких слов не говорили, их сказали после. Мне сначала не нравилось, ой как не нравилось! Но привыкла постепенно. Нет уж, ты мне голову не морочь, собираться пора.

В полдесятого Эхо нарядилась в красное платье, толстую шерстяную кофту и украсилась ниткой чёрных круглых бусин, а в без одной минуты десять (на всякий случай, говорила Эхо) они наконец двинулись.

Уже стемнело, осень всё-таки. Жёлтые кошачьи глаза фонарей только-только открылись и отражались в лужах, как маленькие луны. Машин было немного, людей – ещё меньше. Пахло мокрой листвой, разбухшей бумагой, бензином и мусором.

– Нам велено гулять по этому району, – беспечно сообщила Эхо. – Думаю, они не ждут, что я, старая женщина, пробуду здесь всю ночь.

– Вы говорили, что кто-то будет ходить с нами, – робко напомнила Женя.

– Ах, да, конечно, собственно, ваш юноша, Странник, он обещал быть на остановке троллейбуса. Я совсем забыла – возраст, возраст, голова дырявая! Теперь мы опаздываем!

Валя нетерпеливо прохаживался туда-сюда перед навесом, оклеенным рекламными постерами. Только что отошедший зелёный троллейбус был почти пуст, и угрохотал куда-то в ночь – ни дать ни взять рогатая жестянка.

– Я тут уже поселиться собирался, – недовольно буркнул Валя. – Где вы пропадали?

– Ах, простите, – пискнула Эхо. – Это я виновата, видите ли, память что-то пошаливает. Говорят, помогает настойка…забыла, как называется.

– И что, мы будем просто так здесь ходить? – спросила Женя.

– Можем ходить не просто так, – пожал плечами Валя. – Например, пораздавать листовки в защиту прав оборотней. Правда, типография уже закрыта, но…

Женя никогда не видела его в таком отвратительном расположении духа. Валина куртка, не по сезону тёплая, была застёгнута до самого подбородка.

– Валь, ты здоров? – осторожно спросила Женя.

– Я Странник, – огрызнулся Валя. – Здоров, как бык, если не считать того, что я дрожу и боюсь собственной тени.

Эхо сочувственно поцокала языком и предложила тибетский чай из термоса. Валя, скривившись, отказался.

– И куда? – спросила Женя.

– Можно направо, можно налево, – безразлично отозвался Валя. – Наша граница за кинотеатром, в нескольких кварталах отсюда.

– И что, оборотней хватает на все районы?

Валя посмотрел на Женю так, как будто ему никогда в жизни не задавали вопроса бестактней.

– Понятия не имею, – ответил он. – Это не наша забота. Наша – гулять здесь до посинения. Пойдём, что ли?

Они двинулись. Эхо не поспевала за своими молодыми спутниками, пришлось приноравливаться к её шагу. Нахохлившийся, как голубь в мороз, Валя молчал. Напряжённое лицо и сутулые плечи делали его до такой степени не похожим на себя, что Жене стало жутковато. Она совсем забыла, что они ищут россомаху, кусающего людей, опасного убийцу, и думала только о том, как же плохо Вале.

Они миновали несколько дворов, пустых, просторных, освещённых только квадратиками окон. Это был старый район, здесь до сих пор бесстрашно сушили бельё на улице, заполняя темноту белыми призраками простыней. В одном дворе запоздалая компания ещё сидела вокруг вкопанного в землю стола и оживлённо спорила. Увидев их, Эхо заволновалась и припустила дальше с такой скоростью, что теперь уже ребята не могли угнаться за ней.

– Это глупо, – сказала Женя, когда они вышли на пустырь за домами. – Мы тут никого не найдём, мы же не можем быть одновременно в нескольких местах, легко узнать, где мы ходим, и избегать этого места.

– Хорошо, если он избегнет, а если за нами пойдёт? – прошептала Эхо.

Её решительность испарилась, как роса в солнечный день.

– Разве мы милиция? – добавила она. – Нам ли ловить всяких извергов!

– Я вас прошу, только не начинайте, – брюзгливо перебил Валя. – Манускрипт надеется на чудо, и вы сами это знаете. А я пока его слушаюсь, потому что у меня тоже нет лучшего плана.

Эхо вздохнула. Жене не хотелось спорить. В такое время она привыкла ложиться спать, да и день выдался хлопотный, поэтому девушка плыла по улицам в мечтах о подушке, иногда спотыкаясь о выбоины и бордюры. На небо высыпали звезды. Ещё не до конца сбросившие листву каштаны тихо шелестели. Было холодно и почему-то очень одиноко.

– Не найдём – так прогуляемся, – закончил Валя. – Свежий воздух полезен для здоровья.

Женя поняла, что он изо всех сил пытается вести себя как обычно, и жалость уколола её, словно тонкая и очень острая иголка – где-то между сердцем и правым лёгким.

И вот, в тот момент, когда они уже совершенно позабыли о цели прогулки, ёжились от холода, тонули в посторонних мыслях и отчаянно хотели спать, ночную тишину прорезал громкий вопль. Валя встрепенулся и вытянул шею, пытаясь понять, где точно орали. Он шумно втянул воздух и побежал.

Женя и Эхо с трудом поспевали за ним, причём Эхо вполголоса причитала, поминая свой возраст, проклятую погоду и дурацкое правительство, неспособное нормально заасфальтировать улицы. Наконец дыхание Эха сбилось окончательно, и она отстала.

Валя умчался вперёд, а Женя помогла Эху добраться до ближайшей лавочки. Скамейке не хватало пары досок, да и искать её пришлось ощупью – стояла она под разбитым фонарём, но это было лучшее, что Женя могла найти. Она напоила Эхо из того же термоса, и они стали ждать.

– Плохая я стража, – кряхтела Эхо. – Старая кляча. Странника там хоть не убьют?

– Нет, – поспешила ответить Женя. – Думаю, нет. Если что, он бы кричал, а там тихо.

Они придвинулись поближе друг к другу, вглядываясь в темноту.

– Пламечко! – голос Вали донёсся до них раньше, чем они разглядели его самого.

Странник был не один, почти вплотную к нему липли две тёмные фигуры. Когда они подошли ближе, в свете окон стало видно, что Валя и Пятнистый силой волокут Злюку, зажимая ему рот.

– Звоните Манускрипту, – прохрипел Валя, с трудом удерживая брыкающегося пленника. – Скажите – поймали прямо…за делом.

Женя вытащила мобильный, уронила его, нашла, опять уронила, подняла и принялась дрожащими руками набирать номер главы клана.

– Стой смирно, а то, – угрожающе прошипел Валя, приставляя ритуальный нож к горлу Злюки.

Пятнистый ухватил одну из Злюкиных серёжек и слегка дёрнул.

– И только вздумай орать, – вкрадчиво предупредил он.

Эхо дрожащими руками порылась в сумке, вытащила упаковку валидола и положила таблетку под язык.

– И что, он кого-то кусал? – слегка шепеляво спросила она.

– Ещё как покусал! – сообщил Валя. – Но та девчонка жива, она вырвалась и убежала, а мы не успели остановить.

– А как бы мы её останавливали? – хмыкнул Пятнистый. – Постойте, девушка, не расскажете ли о том, как именно вас кусали, мы ведь оборотни, нам очень нужно знать!

– Пламечко, они врут, – пропищал Злюка, которого при первых же звуках больно дёрнули за серёжку. – Плааа….

– Заткнись, – прошипел Валя. – Представляешь, Пламечко, мы с Пятнистым навстречу друг другу вышли. А тут он…

Эхо всхлипывала.

– И ведь такой воспитанный молодой человек!

– Вот он какой воспитанный, значит, – рыкнул Валя. – И почему Манускрипт сказал ждать? Мы б его сейчас в ментовку, нашим – там же, говорят, есть наши. И объяснили бы, что к чему.

– Нет уж, – отозвался Пятнистый. – Мы должны точно узнать, был ли он один.

– Пожалуйста, – хмыкнул Валя. – Ты был один?

– А то вы как бы не заметили, – огрызнулся Злюка. – Я один, вас двое.

– Сам знаешь, я не о том, – голос Вали был страшен. – Ты делаешь это один или кто-то ещё увлекается?

– Я ничего не делаю! – на пределе слышимости взвизгнул Злюка. – И вы это как бы знаете.

– Ага-ага, как же, – фыркнул Валя, не ослабляя хватку. – Как вы думаете, Манускрипт скоро приедет?

Женя пожала плечами, но этого, вероятно, никто не разглядел.

– Да отпустите вы меня, не сбегу, – сказал Злюка.

– У меня до сих пор фингал не прошёл, – отозвался Валя.– Держи его, Пятнистый.

– Да и мне приятного мало, – согласился второй пленитель, показывая Жене кровоточащий порез на щеке.

Крови было поразительно много даже для такой раны – она испачкала всегда аккуратный костюм Пятнистого. Неровные кляксы быстро высыхали и темнели. Пятнистый наконец стал похож на пятнистого, но, конечно, совсем этому не радовался.

– Крови полно, ага, – сказал он, – и больно, холера! Это он мне в морду засандалил. Ногти длинные, как у девчонки.

Радость, с которой оба держали своего пленника, угрожали ему, дёргали за серьги, покоробила Женю. Она старалась убедить себя, что у ребят не осталось другого выхода, что Злюка был пойман на месте преступления, что у Вали из-за него роскошный синяк под глазом – и всё-таки её коробило от Валиного шипения. Слишком похоже оно было на злорадное. Похоже или на самом деле?

Они успели немного остыть, когда наконец прибыл Манускрипт в компании нескольких россомах.

– Ну, что произошло? – сразу же осведомился он, не тратя время даже на то, чтобы поздороваться.

– Мы услышали крики, – начал Валя. – И побежали. Эхо и Пламечко не могли так быстро, они отстали, а я добежал. Увидел девушку. Она сразу смылась. За шею держалась и визжала, будь здоров. Кажется, у неё текла кровь, но там только один фонарь, я не уверен. И его увидел, – Странник ткнул пальцем в Злюку.

– А мой напарник заболел, и я решил пойти один, – сказал Пятнистый. – И дошёл до края своей территории. Увидел девушку, увидел Злюку, увидел Странника, и мы вместе погнались за Злюкой. Поймали и сразу попросили…эээ…Пламечко позвонить вам.

– Ясно, – кивнул Манускрипт. – Так ты отрицаешь, Злюка?

– Отрицаю, как бы, – сообщил тот.

– Как бы или отрицаешь?

– А толку? Их двое, я один!

– Разберёмся, – рубанул Манускрипт. – Куда бы поместить его на ночь?

– Можно ко мне, – предложила Эхо.

Женя вспомнила её квартиру и тихо хихикнула в рукав, представляя Злюку, закантованного на шкаф в сложенном виде – коленки к подбородку.

– В ванной запрём, – продолжила старушка. – Уж не сбежит, из ванной-то, окон там нету. А чтобы не замёрз, я ему одеяло дам, и подушку, и чаю попить. Тибетского. Может, в мозгах-то прояснится.

– Хорошо, а далеко это? – спросил Манускрипт. – Нам нужно бы побыстрее.

– Рядом! – просияла Эхо. – В пять минут дойти с молодыми ногами. Ну, мои-то уже не молодые, но и я поскачу.

– Пошли, – решил Манускрипт.

Валя и Пятнистый встряхнули Злюку, поднимая его со скамьи. Двое высоких крепких россомах следовали за ними, Манускрипт возглавлял процессию, галантно держа Эхо под руку.

Женя поплелась следом. Ей было не по себе. Конечно, волновалась, конечно, никогда раньше не попадала в такие переделки, конечно… И всё-таки то, что Злюке не дали оправдаться… Ни она, ни Эхо не видели, как Валя и Пятнистый ловят Злюку. Могли ли они сговориться? Мог ли Пятнистый, скажем, запугать Валю и заставить его оговорить Злюку? Ведь и девушку с укушенной шеей они тоже не видели. Что Валя может быть нечестен – это Жене и в голову не приходило. «Интересно, когда кусают кого-то за шею, остаётся ли на зубах кровь?» – Женя попыталась вспомнить, была ли кровь на зубах Злюки, и не смогла. Это было похоже на медленное сумасшествие. Как бомба с часовым механизмом. Ты ничего не знаешь, а она тикает, тикает, и постепенно разъедает мозги, вплетая в реальность невидимые нити галлюцинаций, домыслов, похожих на правду, и правды, в которую невозможно поверить.

В своём подъезде Эхо долго возилась с замком, а вся делегация переминалась с ноги на ногу у неё за спиной, на грязной полутёмной лестничной клетке. И без того тесную, заполненную по самый потолок квартирку они забили окончательно. Злюку заперли в ванной, втиснув между раковиной, стиральной машиной, шваброй и каким-то объёмистым узлом. Эхо явно оставляла там места ровно столько, чтобы мог развернуться один человек примерно её комплекции. К счастью для Злюки, тучностью он не страдал – а то мог бы и задохнуться.

К запертой двери прислонился плечом наиболее субтильный из сопровождающих Манускрипта. Ради него Эхо потеснила связку карнизов для штор и какую-то коробку. Самого главу клана усадили на почётное место – трёхматрацную постель у окна. Рядом с ним примостилась хозяйка квартиры, а у её ног на скамеечке – Пятнистый, которому Эхо, под его стоны и болезненное шипение, принялась обрабатывать рану. Остальные расположились как могли на крохотном пространстве. Кресло мужчины уступили Жене, и та забралась в него с ногами, потому что ни сантиметра пола для них не нашлось.

– Так, а теперь поподробнее, – приказал Манускрипт. – Странник, что конкретно ты видел?

– Я же уже сказал, – вздохнул Валя. – Девушку с укушенной шеей…

– Откуда ты узнал, что шея у неё была укушенная?

– Ну, она за неё держалась, когда убегала. Кажется, была кровь.

– Кажется или была? – Манускрипт впился взглядом в Валино лицо. – Отвечай.

– Ну, у неё был светлый пиджак, – замялся Валя. – И там вроде осталось тёмное пятно. Но ведь ночь, это могла оказаться и тень, и ещё что. Только от тени я бы так не орал. В общем, было явно похоже, что её укусили.

– Хорошо, – согласился Манускрипт. – А что указывало на Злюку?

Валя молчал.

– Вспомни, – не унимался глава клана. – Что он делал, когда ты увидел его?

– Стоял, – ответил Валя. – Ой, вру, он вроде как собрался бежать за девушкой, но с места не тронулся. Или не успел. Я на неё смотрел больше, его уже потом заметил.

– Но ты заметил и Пятнистого, не так ли? – осведомился Манускрипт. – Почему ты не решил, что это Пятнистый укусил девушку?

– Он был дальше, – сказал Валя. – И его я заметил последним. Он бежал следом за Злюкой и звал меня на помощь. Если бы он кусал, а Злюка это видел, Злюка ловил бы его, а не наоборот.

– А вот это уже предположения! – оборвал его Манускрипт. – Мало ли что кажется, тем более нервы…

Не обращая внимания на обиженный возглас Вали, глава клана обратился к Пятнистому.

– Ну а ты когда заметил Злюку?

– Да я подходил от ограды детского сада, – обстоятельно начал Пятнистый. – Там кусты ещё растут или не кусты… В общем, какая-то ерунда колючая. И сначала Злюка меня не увидел. Я подумал, у него свидание – это ещё когда Странник не подошёл. Мало ли кому надо девушку обнимать.

– И почему ты решил подсматривать? – прервал его Манускрипт. – Если ты думал, что у них свидание, почему тихо не отвернулся и не убрался восвояси?

– А…так я так и хотел, когда…, – Пятнистый набрал побольше воздуха, – и собрался уходить. Но тут девушка стала отбиваться и кричать, а он не отпускал. И я испугался, что он её убьёт.

– Почему не пришёл на помощь?

Женя вжалась в кресло. Ледяной тон Манускрипта страшил её. Если ещё минуту назад обвиняемым был Злюка, то теперь Валя и Пятнистый как будто стояли перед судом, и от их ответов зависело, кто будет ночевать в переполненной ванной Эха – Злюка или они.

– Вы бы не мучили мальчика, – робко вставила Эхо. – Они и так столько пережили, а тут ещё… Шутка ли – такое увидеть!

– И всё же я жду ответа, – не терпящим возражений тоном заявил Манускрипт.

– Не успел, – отозвался Пятнистый.

Он был вроде бы абсолютно спокоен, но бледное лицо покрылось розовыми пятнами – теперь Женя понимала, за что Пятнистый заработал своё прозвище.

– Не успел, – повторил он. – Она Злюку под коленку ударила и бежать. Я – к Злюке. А тут Странник подошёл с другой стороны. Я ему махнул. Ну, мы этого…и скрутили. А он мне в физиономию вцепился и разодрал так, что теперь хоть зашивай.

– Они испугались, – покровительственно сообщила Эхо. – Всякий бы испугался. Вот и психологи говорят, что стресс…

– Эхо, я всё понимаю, – перебил Манускрипт. – Вы уж простите, но время позднее, а я хочу вынести предварительное решение. Вас ведь там не было, Эхо?

– Нет, – поджала губы старушка.

– Вот видите, и Пламечка, как я понимаю, не было.

Женя кивнула.

– Так что у нас два слова против одного, но даже этого бывает недостаточно.

– Два свидетеля! – подал голос сторож из коридора. – По закону.

– Кто по закону, а я по совести. На то мы и россомахи, – сказал Манускрипт. – Но пока что так. Меня смущает отсутствие крови на губах Злюки.

– Так он не до крови кусал, – предположил Пятнистый. – Он же не вампир, да и не успел, может.

– Раньше как-то успевал, – парировал Манускрипт. – Нет, дело для меня пока нечисто. Но и отпустить Злюку мы не можем. Слишком велик риск. Мало ли что, один раз он от нас бегал. Тогда давайте сделаем так. Он здесь ночует. Вы что-то говорили про плед и подушку, уважаемая Эхо? Здесь же на всякий случай останется охранник. А утром я приеду, и мы с ним побеседуем. Большого вреда Злюке не будет, и нам спокойно. А теперь давайте разойдёмся по домам.

Чтобы достать для Злюки постельные принадлежности, им пришлось дружно помогать Эхо отодвинуть пару ящиков, баулов и огромный сундук. Эхо достала из своих запасов одеяло, подушку и потрёпанного вида перину, после чего пришлось двигать всё обратно.

– Мне нужен будет кто-нибудь, чтобы всё подвинули ещё раз, когда завтра понадобится положить это на место, – предупредила старушка, торжественно протискиваясь сквозь толпу к ванной.

Впрочем, предосторожности не понадобились. Злюка бежать не пытался – правду сказать, в квартире Эха, да ещё полной гостей, сделать это было сложновато даже теоретически. Он смиренно принял постель и принялся взбивать перину в ванне. Сердобольная хозяйка даже предложила ему поесть, от чего пленник хмуро отказался.

Словом, воцарилось относительное спокойствие, и все разошлись по домам. Жене пришлось остаться у Эха на ночь, поскольку дома её не ждали. Снова произведя священный обряд перетаскивания вещей, Валя помог найти постели для себя – он вызвался сторожить Злюку – и для Жени. Страннику Эхо постелила на крохотном пятачке, не заставленном мебелью и банками солений, между кухонным столом и мойкой. Жене же предложено было расположиться в проходе с ковровой дорожкой, ведущем к постели Эха.

Ночь девушка провела беспокойно, потому что Эхо то и дело просыпалась и сновала туда-сюда, но несколько часов ей всё же удалось поспать. Наутро опять морозило, и пришлось разыскивать для Эха какие-то таблетки, лежавшие предположительно в холодильнике, но оказавшиеся в старомодном буфете. К поискам подключили и Валю – всё равно нельзя было ходить по кухне, пока он лежал на полу.

– А у меня уже иммунитет выработался, – весело говорил парень, перерывая резные ящички, – я этот мороз переношу просто сказочно. Ещё немного – и вообще будет он мне что летняя прохлада.

Впрочем, когда Эхо получила свои лекарства, Валя сполз на пол почти без сил. Тяжело дыша, он растянулся на всём свободном пространстве – правда, ноги пришлось согнуть в коленях – и тихо ругался, пользуясь отсутствием на кухне Эха.

Когда рассвело, Женя смогла поспать ещё немного. Правда, сон её оказался таким тяжёлым, что проснулась девушка с больной головой и яркими воспоминаниями о приснившихся кошмарах. В её сне огромный волк терзал диванную подушку, а когда подушка – о ужас! – просила пощады человеческим голосом, предлагал ей валидол из полосатой сумки Эха.

В семь утра явился Манускрипт в сопровождении вчерашних россомах. Он был серым от бессонницы и хмурым, как грозовая туча.

– Вчера было три нападения, – с порога сообщил глава клана. – И что странно, никого не убили. Двоих видели наши, третий обратился в милицию. Даже если Злюка и кусал, мы и сотой доли проблемы не решили. Ладно, ребята, вы свободны. Я тут дальше без вас управлюсь. Марш на занятия.

– Ну вот! – возмутился Валя, собирая, однако, вещи. – Как на тропу войны, так большой, как фильму смотреть – так марш на занятия…

– И без разговоров, – сухо рыкнул Манускрипт.

Глава 7. Новые обстоятельства.

– В общем, где-то в середине прошлого века некий Вениамин Максимов, обнаружив у себя свойства оборотня, решил исследовать их, – Валя сидел на широкой скамье, по-турецки скрестив ноги в солдатских ботинках, и вещал самым серьёзным тоном, на какой был способен. – Он – единственный россомах, который остался в нашей истории под своим паспортным именем. Свои способности открыл в четырнадцать лет, а к шестнадцати приобрёл некоторых единомышленников, самыми известными из которых была ныне покойная Ручеёк и Клён, придумавший вот эти самые ритуальные ножи. Вообще-то оборотни – существа древние, уходящие корнями и всё такое. Но никаких объединений на нашей и, наверное, не только нашей территории до тех пор не было. Только Вениамин решил, что оборотни могут не страдать молча, а держаться вместе и сочувствовать друг другу. Ну, а когда клан Россомахи разросся, тот самый Клён изобрёл особые ритуальные ножи и придумал способы их применения в бою. В принципе, он много из разных искусств потырил, но обобщил и подогнал под нашу реальность сам. Клён же – во какой он был плодовитый – положил начало тому, что мы с тобой сейчас попробуем сделать.

Как ни нравились Вале обязанности учителя, они быстро его утомляли, особенно если нужно было много говорить.

– Надо просто сделать шаг в сторону, – объяснял он. – Один шаг, но так, чтобы…

Валя почесал в затылке, подбирая слова.

– Слушай, помнишь, как с пары уходили? – наконец спросил он. – Ну, вот надо, чтобы ловушкой был весь мир. Всё, что только сможешь представить. А ты иди по краю ловушки. Не удаляйся, потому что только ловушка двигает тебя, ну…как центр солнечной системы. И не проваливайся внутрь. Иди по краю, сколько нравится. Поняла?

– Не очень, – призналась Женя.

– Вот и замечательно, – заявил Валя. – Просто сосредоточься. И попробуй, как я говорю. Только не задумывайся. А то упадёшь, как сороконожка – помнишь, ну, которую спросили, какой ногой она ступает сначала. Из меня учитель тот ещё, так что просто представь это и делай.

…Там было тихо и темно. Над тем, что можно было с некоторой натяжкой назвать горизонтом, всплывали большие полупрозрачные шары – как мыльные пузыри или стеклянные игрушки. Никакого другого света, кроме того, что излучали они, не было. Зато свет от них исходил очень мягкий, приятный. Ловушка была где-то под ногами, Женя ощущала её, но страха не чувствовала. Достаточно было держать баланс, как будто идёшь по щели между половицами. Легко, приятно, падать некуда – и ты смелый канатоходец. Детство дохнуло на неё от горизонта, от светящихся шаров, от ловушки, от этого нехитрого равновесия.

Как в доказательство того, что всё серьёзно, странный мир качнулся, едва не смахнув её в ловушку. Пируэт, удержавший Женю на её воображаемой щели между половицами, снился не всякой балерине. А уж самой Жене в обычной жизни – так точно. Тем не менее она сделала это и удержалась. Ей нужно было сделать шаг. Хоть куда-нибудь – не стоять же вечно. Вперёд, назад, вперёд, назад – Женя как будто пробовала ходить после тяжёлой болезни.

– А дальше? – Валю она не видела, зато его голос слышала очень хорошо.

– Ты где?

– Чтоб я так знал! Спроси что полегче. А лучше просто пройдись.

Женя прошлась. Темнота наполнялась образами, листавшимися, как книжные страницы с размытыми акварельными картинками. Большая часть увиденного была Жене непонятна – то ли горы, то ли барханы, то ли скопища медуз. Цветы попадались – или не цветы; птицы – или не птицы; долины – или перевёрнутые холмы… Один раз Женя увидела цветущее дерево – только лепестки были голубоватыми, а листва – розовой. Дерево проплыло вслед за светящимся шаром и ушло вверх. Сначала девушка запрокидывала голову, стараясь проследить взглядом путь невиданного дерева в колеблющемся мыльном пузыре. Потом шея устала, и Женя продолжила путь.

– Мы не знаем, что это, – спокойно объяснил невидимый Валя, когда из-за горизонта выплыла молочно-звёздная спираль одинокой галактики. – Одни говорят, что галлюцинации, другие – что это параллельные миры. Я думаю, что одно другому не мешает. Почему бы не глючить параллельными мирами? Или даже перпендикулярными. Это как-то связано с нашим умением ухода и ощущения мира в темноте, но как – никто не знает.

– А что с этим делают? – спросила Женя.

– Этим любуются, – отозвался Валя. – Это красиво. Нет?

– Но россомахи же всему нашли применение, что они делают с этим?

– Ну, иногда соревнования устраивают, кто что видел и кто видел больше. Но врут или нет – не знаю. Никто не видит того же, что другие. Только горизонт и эти круглые штуки. Они у тебя тоже есть?

– Ага, – отозвалась Женя. – А мне казалось, всё применяют.

– Не всё, – лениво протянул Валя. – Жизнь никак не применишь. Её жить надо. Хотя тоже себе применение. Теперь давай учиться выходить. Шаг в обратном направлении, окей?

– Куда в обратном? – не поняла Женя.

– Туда в обратном. Мимо ловушки к исходному положению, – голосом ведущего утренней гимнастики проинструктировал Валя. – Просто делай. Всё само будет.

Женя сделала. Они стояли посреди парка, в метре друг от друга, а казалось, что минуту назад их разделяли световые годы.

– И всё? – спросила девушка. – Это тренировка?

– Ну, это первое занятие, – объяснил Валя. – Со временем глюки… то есть, образы становятся более отчётливыми. Перемещениями тоже можно управлять. Ты только прошлась, а можно и полетать, и пробежаться. Говорят, для здоровья полезно. А Вечер считает, что рано или поздно мы научимся путешествовать дальше. Ходят слухи, – Валя зачем-то понизил голос, – что у кого-то уже получилось. Но он не смог вернуться.

– А разве мы не остаёмся здесь? – спросила Женя.

– Спорный вопрос. И да, и нет. В общем, никто точно не знает, насколько мы там. Тело вроде бы никуда не перемещается. Но ведь и когда мы уходим по-россомашьи, мы уходим вроде бы вполне физически, а вместе с тем проверяли – тело находится ЗДЕСЬ не всё время. В какую-то секунду оно как бы мигает. Но это такие дебри, что я не знаю… Давай, наверное, продолжим.

После того, как Женя окончательно устала – да, там, в загадочном ярком пространстве тоже можно было устать – они умылись возле питьевого фонтанчика, ещё не закрытого на зиму и не спеша пошли в сторону автобусной остановки.

– Мне ещё реферат заканчивать, – сказала Женя. – А темнеет.

– Ты ж их от руки, бедняжка, пишешь! – сочувственно покачал головой Валя. – Нет бы в интернет-кафе пойти или в компьютерный класс напроситься на лишние пару часов. Фортран добрый, он тебя пустил бы.

Фортраном звали преподавателя информатики – за то, что он очень походил на героя детской развлекательно-компьютерной книжицы, весьма популярной в школьные годы большинства студентов. Лысоватый, с высоким лбом, в коричневой вязаной безрукавке, он, казалось, жил в компьютерном классе, прохаживаясь среди компьютеров и принтеров круглыми сутками. Некоторые даже думали, что он и спит, составив системные блоки в ряд, а под голову ставит старый монитор. И модем подключает проводком к затылку, чтобы ночью качать сны из Интернета.

Женя хмыкнула что-то неопределённое. По правде говоря, она не дружила с компьютерами. Несмотря на все старания Фортрана, они по-прежнему оставались для девушки смесью китайской грамоты и адской машинки, где никогда не поймёшь, что рванёт или сотрётся в следующий момент.

– Для глаз вредно, – нашлась она.

– Да как же, – поддел Валя. – Ещё бы.

– Слушай, – больше всего Жене хотелось перевести разговор на другую тему. – Манускрипт ничего больше не говорил насчёт Злюки?

– Без понятия, – ответил Валя. – Если и говорил, то точно не мне. Зато он Большой сбор назначил на послезавтра. Значит, что-то скажет. Я как раз хотел тебя предупредить.

Было ещё довольно светло. Закатный свет, придававший всему – от фонтана до мусорного бака – лёгкий оттенок потерянного рая, лился щедро и золотисто. Они топали по дорожкам парка в обнимку, и Валя нараспев читал стихи – довольно плохие, зато с выражением. Речь шла о бездомном волке (как будто бывают домашние), полюбившем косулю. По логике вещей, волк должен был стать травоядным, но кровь поминалась через каждые четыре строчки. Конец обещал быть трагическим. И всё-таки это было так хорошо, что хотелось гулять вечно и никогда больше не покидать закатный парк. Если бы время остановилось, так бы оно и было. Но на Жениной памяти время никогда не останавливалось.

Парк ушёл в прошлое, волк съел косулю и долго плакал, автобус прибыл точно по расписанию, нарисованному масляной краской на помятом жестяном знаке. Валя проводил её до дома, и расстались они грустно, как будто парк и закат огорчили обоих.

В подъезде было уже темно, и Женя принялась ощупью искать выключатель. Он должен был быть сразу за дверью, рядом с почтовыми ящиками, но девушка каждый раз тратила немного времени, чтобы нашарить его. И когда она бездумно водила ладонью по стене, думая о Вале и стихах, кто-то подошёл сзади, перехватил запястье и зажал рукой рот.

Женя дёрнулась раз, второй. Незнакомец держал мёртвой хваткой. Она даже попыталась укусить его руку, но и это не удалось. Ужас парализовал Женю. Это несомненно был маньяк. Один из тех, кого боялась мама. В ту долгую секунду, пока он молчал, она сто раз назвала себя идиоткой, вспоминая, что могла разрешить Вале проводить до квартиры. Матери побоялась, кретинка, а теперь вот…

– Пламечко, пожалуйста, не бойся, – сказал маньяк голосом Злюки. – Я тебе ничего не сделаю, просто надо поговорить. Хорошо?

Женя предприняла ещё одну отчаянную попытку вывернуться, но ей это не удалось.

– Я сейчас тебя осторожно поведу, не упади только, – почти ласково сказал Злюка.

«Интересно, маньяки все такие?» – пронеслось в ошалелых Женькиных мозгах.

Злюка потащил Женю к заколоченному парадному входу. Она сопротивлялась как могла – просто чтобы он не думал, что всех можно вот так просто ловить и кусать, и ещё там что… Злюка почти нёс девушку, кряхтел, но не жаловался.

В предбаннике, где давно выкрутили последнюю лампочку и вдобавок набросали всевозможного мусора, который лень было выносить, продвижение затруднилось. Лавируя среди старых оконных рам, чугунных ванн и еле живой мебели, Злюка наконец нашёл место, где можно было устроиться вдвоём. Он усадил Женю на старый матрац и плюхнулся рядом.

– Только ты не ори, а то я как бы нервный, – предупредил он.

Женя вздохнула. Было совершенно очевидно, что Злюка загораживает собой единственный путь к отступлению. Так что ори-не ори, пока кто-то прибежит – он успеет приложить Женю головой о любую стенку хоть сто раз. Ей всё ещё было удушающе страшно, и она даже не шелохнулась, когда Злюка отпустил её.

– Пламечко, только ты меня прости, ладно? – почти жалобно сказал Злюка. – Я совсем не хочу, чтобы ты…

– А чтобы она – ты тоже не хотел? – неожиданно для себя самой огрызнулась Женя.

– Какая она? – спросил Злюка жалобно – уже безо всяких «почти».

– Ну, которую ты за шею грызанул вчера.

– Вот как бы об этом я и хотел поговорить, – ответил Злюка. – Как смылся от них, так и пошёл тебя ждать. Ты новенькая, новичкам везёт. И…и…мне кажется, ты умная. Может, и разберёшься, что как бы тут к чему.

– А что разбираться? – пожала плечами Женя.

Если у неё и были сомнения, то теперь они развеялись. Злюка однозначно был преступником.

– Послушай, я.., – Злюка замялся, со всхлипом вдохнул, сглотнул и продолжил, – я серьёзно влип, Вечеру уже наверняка рассказали, и я как бы не могу к нему пойти. А мне очень нужно. Вечер должен знать…

– И ты надеешься, что я пойду вместо тебя? – перебила Женя. – Вот ещё. Поздно, у меня много дел, и мама ждёт.

– Ну…Выслушай сначала, – тон Злюки так не соответствовал образу жестокого убийцы и головореза (то есть, шеегрыза), что Женя не стала возражать.

Её тяжеленное сердце медленно поднималось от пяток до своего законного места, а желудок, разбухший до тошноты, наконец оставил попытки выпрыгнуть через горло и не спеша спускался назад.

– Я их не кусал, – выпалил Злюка. – Я вообще не должен был там быть.

– А кто же кусал тогда? – осведомилась Женя, ёрзая на продавленном матраце.

– Пятнистый, – ответил Злюка, – только не возражай. Я знаю, моё одно слово против их двух… Но всё-таки. Я должен был быть совсем в другом месте, с Кошатником. Ты его не знаешь. Но мне позвонили, сказали, что моей Насте совсем плохо..высокая температура, а Оля должна выходить на дежурство, и не с кем оставить.. И я отправился домой, как бы.

Женя изумлённо воззрилась на Злюку. В темноте она видела только размытый силуэт, но он никак не мог разрешить её сомнения.

– Кто такая Настя? – осторожно спросила она.

– Дочка, – сообщил Злюка. – Я, конечно, сказал дома, что у меня проблемы, но правду говоря, я как бы на грани развода. И мне бы этого не хотелось. Я не самый как бы лучший муж, конечно, но…

Злюкины бусы, крашеные волосы и серьги так не вязались со сказанным, что Женя сначала ушам не поверила.

– Если хочешь – позвони им, – предложил Злюка. – Хотя женский голос в трубке – и мне кранты окончательно. Так вот, я как бы шёл домой, и там – ну, ты знаешь, где – увидел, как Пятнистый кусает девушку. Я не уверен, где был в это время Странник. Может, его и не было. Но я кинулся их разнимать, а тут Странник стал помогать Пятнистому, и они меня вдвоём скрутили.

– Врёшь, – бросила Женя. – Он не мог…

– Я тоже как бы так думал. Но в полнолуние мы как бы подрались со Странником. Он куда-то пошёл, и ему не понравилось, что я иду следом.

Мир с противным треском покачнулся.

– То есть, ты хочешь сказать, что Ва…Странник бил тебя? А не ты его? – осторожно, как будто боясь порезаться о собственные слова, произнесла Женя.

– Ну, не то чтобы бил, – самодовольно отозвался Злюка. – Я тоже как бы не промах.

– Почему ж ты не вернулся к Вечеру? Почему не рассказал? – Женя лавировала среди своих мыслей, как среди острых холодных льдин – каждая могла причинить боль, каждой нужно было избегать.

Хоть не все сразу, только не все сразу, только пожалуйста…

– Ну… Странник говорил, что ревнует к тебе, просил не возвращаться, – ещё более самодовольно объяснил Злюка. – Я и подумал, чего ж я буду между вами всё портить. А оно как бы оказалось против меня.

Как Женя ни напрягалась, не могла вспомнить ничего такого, что дало бы Вале повод ревновать.

– Да это было ежу понятно! – взорвалась она. – Никакого ревновать… Неужели ты не понял?

– Вообще-то я как бы плохо соображаю в полнолуние, – ответил Злюка. – Но теперь все думают, что я кусачий, и будто бы у меня есть сообщники, или я сообщник, как бы не знаю…

– Как ты сбежал? – не унималась Женя.

– Ну…не все охранники одинаково сильны, – Злюка явно был горд собой. – А я кое-что умею… Не могли же они вечно занимать ванную Эха. Ну, и когда мы пошли в другое место, я… Правда, теперь я ещё и в уголовном розыске, – грустно добавил он.

– Почему я должна верить тебе, а не им? – Женя не узнала своего голоса – таким он стал ледяным и киношным.

Не хватало только чёрного кожаного пальто, пистолета и скрытой камеры в пуговице.

– Их двое, – твёрдо сказала она. – И Странника я хорошо знаю.

– Да кто из нас вообще кого-то знает! – воскликнул Злюка. – Я вот не знаю даже себя.

– Тем более, – закончила Женя.

– Я так и думал, что ты скажешь как бы именно это. Ты отличница? – девушка так и не поняла, серьёзно ли он спрашивает или издевается, уважение это или насмешка. – Ну ладно, у меня просто есть к тебе как бы предложение. Мы должны пойти к Вечеру и рассказать всё ему. Он всегда сможет позвонить Манускрипту, если ему покажется, что я вру.

– Манускрипту уже кажется, – заметила Женя.

– Я понимаю, – согласился Злюка. – Я всё понимаю. Но и ты меня пойми. Как бы тебе было, если бы ты тоже…?

Женя вздохнула. Если бы она пропала из дома, если бы её преследовали оборотни, милиция, чёрт знает кто ещё. Если бы маме сказали, что Женя загрызает людей… Девушку передёрнуло.

– Но я думаю, что Странник ни в чём не виноват! – поспешно добавила она.

– Я тоже так думаю, – сказал Злюка. – Я давно его знаю, он на такое не способен. Наверное, он просто увидел, как мы дерёмся с Пятнистым, и решил, что это я. Пятнистый кричал, звал его на помощь, мало ли…

– Ладно, – согласилась Женя. – Но как я сейчас пойду к Вечеру? Меня дома убьют, я и вчера не ночевала.

– А днём нас поймают.

– Нас и ночью засечь могут, – рассуждала Женя. – Они ведь всё ещё ходят по улицам, ловят остальных. Мы можем натолкнуться где угодно. Днём толпа спрячет, а ночью – пиши пропало. Но если рано утром… Часов в пять. Вечер ещё не уедет на работу, а эти россомахи…ну, они же люди, спят когда-то. И вряд ли следят за его домом.

– Придётся мне ночевать здесь, – вздохнул Злюка. – Ничего, тут есть прекрасный матрац.

– Тогда ночуй, – решила Женя. – А я тебе постараюсь притащить чего-нибудь поесть.

Это удалось только часа через два – под предлогом выноса мусорного ведра.

– Извини, что мало, – сказала она, выкладывая пакет с булкой, пару яблок и йогурт. – Мама всё время на кухне толчётся, а я же не могла сказать ей.

– Ничего, – Злюка набросился на еду. – Бубало и хубе.

Потом булка окончательно лишила его дара связной речи, а Женя пошла спать. То есть, спать – это громко сказано. Торжественно даже. Большей частью Женя лежала и смотрела в потолок. Ночь она провела в лихорадочных размышлениях. Валя… Мог ли он загрызть кого-то? А прикрывать загрызателя, сознательно подставляя невиновного? А оболгать кого-то, прекрасно осознавая, что делает? Нравится ли ей Валя или уже нет? И может ли он нравиться после всего этого – если оно было? Подсветка на циферблате будильника била в глаза, словно целый прожектор. Жене хотелось спать, как никогда в жизни – ведь в предыдущую ночь она спала не так уж много. Но она всё время видела перед собой лицо Вали, слышала его голос – и думала, такой ли он, каким кажется. Это было ужасно. Потом ей снилось, что она бодрствует и думает о Страннике, или она впрямь не спала, а казалось, что спит. Но это была только одна секунда – потом резкий противный звук будильника ткнул Женю под рёбра, и заставил вздрогнуть. Не может быть, чтобы она заснула – слишком болит голова, слишком слипаются глаза.

Когда Женя вставала с кровати, ей казалось, что она поднимает на себе как минимум Эверест. Ползая по комнате сонной улиткой, она пыталась сосредоточиться на цвете носков, не надеть два разных, потом – на цвете свитера, чтобы он подходил к юбке, потом – на том, чтобы ничего не нацепить задом наперёд. О еде не могло быть и речи, но Женя хлебнула наощупь какого-то сока – она шаталась по квартире с полузакрытыми глазами, чтобы ещё немного поспать. Мама ещё не встала, но Женя на всякий случай собралась как в Университет. «Предположим, что нам поставили нулевую пару», – думала она.

Скатившись по лестнице, девушка с трудом разыскала Злюку – тот так забился в кучу всевозможного хлама, что его выдали только торчащие между двумя старыми рамами солдатские ботинки. Женя потрясла Злюку за ботинок, и он, недовольно мыча, выполз на свет божий – если можно так назвать полумрак подъезда.

– Ммм, что уже…как бы…пора? – спросил Злюка, тряся головой, чтобы проснуться.

Белая косичка металась туда-сюда, и Женя хихикнула бы хоть раз, если бы не была такой сонной.

– Пора, пора, – подтвердила Женя. – Такой туман – как раз то, что нам нужно. Только не сбеги.

– Если бы я хотел сбежать, я бы сделал это ночью, – ответил Злюка.

– Верно, – согласилась Женя. – Тогда давай пошевеливаться, а то время…

Они шевелились так быстро, как только могли. Пустой автобус с сонным кондуктором привёз их к не менее пустынной станции метро. В тёплом поезде при мягком свете они чуть не заснули, но мужественно будили друг друга всю дорогу. Женя даже один раз ущипнула Злюку за нос.

Вечер, конечно, не пришёл в восторг, когда к нему в шестом часу утра затрезвонили в дверь. Он не открывал, наверное, минут десять – на протяжении этого времени Злюка нервно терзал дверной звонок. Да и потом хозяин квартиры не выглядел радостным. К счастью, никто из россомах у Вечера не заночевал. Правда, о Злюке его уже предупредили – Женя давно не видела, чтобы у кого-то так вытягивалось лицо.

– Доброе утро, – воспитанно протянул Вечер, на всякий случай часто моргая.

– Утро добрым не бывает, – сокрушённо ответил Злюка. – А в моём случае так тем более.

– Заходите, – пригласил Вечер. – Сейчас, я только глаза продеру.

– Пожалуйста, – взмолился Злюка, – никому не звони, дай я сначала как бы всё объясню. Это очень важно! Это как бы вопрос …в общем, как бы очень важный вопрос.

– Ладно, – кивнул Вечер. – Уговор. Проходите в кухню.

В ванной зашипела вода, и через несколько минут учёный появился перед своими гостями, мокрый, но зато уже не такой сонный – почти вменяемый.

– Вот, – сказал он, ставя кофеварку на огонь. – Теперь я готов слушать и соображать.

Злюка изложил то же самое, что уже рассказал Жене. Вечер слушал, позабыв про кофеварку, из которой на сверкающую белую плиту в конце концов полезла аппетитная коричневая пена.

– И ты уверен, что кусал именно Пятнистый? – спросил Вечер.

– Там не было больше никого, – повторил Злюка. – Только я и он. Странник появился потом.

– Н-да…девушку, конечно, уже не найдёшь, – размышлял Вечер, меряя небольшую кухню шагами – два шага с кусочком от мойки до окна. – Да и помнит ли она.. Если на то пошло, не тронулась ли… То есть выходит, что ты говоришь о Пятнистом, а Пятнистый – о тебе, так?

– Именно, как бы, – вздохнул Злюка.

– Странник, Пламечко и Эхо не в счёт, – пробормотал Вечер. – Они не видели. Но почему Странник верит Пятнистому и подтверждал его слова? Ты можешь это объяснить?

– Не знаю. Думаю, просто так повернулось, – после короткой паузы сказал Злюка. – Просто он звал на помощь, и Странник появился почти сразу, там такая вышла как бы куча-мала, и, наверное, он сам верит, что это был я.

– А что сказал Манускрипт?

– Он их допрашивал, потом меня… Но он мне не верит – из-за того раза, когда мы подрались со Странником, а я к тебе не вернулся.

– А если ты врёшь? – без обиняков спросил Вечер. – Мне что – потом вешаться?

– Ну…а что это изменит? Даже если я кусаюсь, кусаюсь не я один… Блин, да я готов сидеть в ванной Эха, но только если Пятнистый будет сидеть у неё же в туалете или на балконе.

– Не могу сказать, что я тебя не понимаю, – кивнул Вечер. – Но этого мало. Что будем делать?

– Ты можешь поговорить с Манускриптом, – с надеждой предложил Злюка. – Все знают, что он тебя как бы уважает. И вы можете решить, что делать дальше.

– Ну допустим. Но ты же уже сбежал. Ты же знаешь, что невиновные не бегают.

– Я так понял, что они собираются сдавать меня в милицию и повесить на меня все эти трупы – сколько их там. Я думал, что ты сможешь с ними поговорить, – пожал плечами Злюка. – Я просто не знал, что ещё можно сделать.

– Хорошо, – согласился Вечер. – Тогда я запру тебя в квартире, и ты посидишь здесь, пока я не вернусь с работы. Потом я переговорю с Манускриптом, а завтра ты пойдёшь со мной на Большой Сбор, честно расскажешь всё, что тебе известно, и потребуешь правосудия.

– Жене только позвоните, – тихо сказал Злюка. – Скажите..ну, что меня как бы на работе задержали.

– Диктуй номер, – ответил Вечер, беря с подоконника лист бумаги и огрызок карандаша.

Потом он разрешил Злюке поваляться на диване, и тот воспользовался приглашением, с удовольствием растянувшись на мягком и жалуясь на боль в спине.

– Вечер, можно с вами поговорить? – набралась наглости Женя.

– Можно, если только быстро, – зевнул Вечер. – Надо бы на работу собираться. Но раз уж это у нас утро откровений…

Они вышли в коридор, и Вечер прикрыл две двери – в гостиную и в комнату с разобранной постелью, возле которой валялась забытая с вечера открытая книга.

– Я хотела узнать, – начала Женя, – о записях ЦОМВИНОЧО, о Ручейке и о том, что они делали. Это можно?

Вечер пожал плечами.

– Честно говоря, ты первая, кто интересуется. Люди не любят знать, что было до них. Это не тайна в принципе. А в чём дело?

– Я хотела бы почитать и разобраться, для себя, – поспешно сказала Женя. – Никаких таких планов нету… Просто интересно.

– Ладно, – Вечер почему-то обрадовался. – Они у меня, но сейчас время немного неподходящее, ты бы на выходных пришла. Заодно и мне поможешь. Одна голова – хорошо, а две головы – симпозиум.

Он подмигнул.

В Университет Женя плелась, волоча ноги и думая только о том, как не упасть на жухлый газон где-нибудь в парке и не заснуть. Накрапывал дождь, но туман почти рассеялся. Дорожки парка жирно блестели, и листья клёнов, распластанные на асфальте, были яркими, как наклейки из детских журналов.

Проснулась Женя только в лифте, и ей казалось, что она видела листья и дорожки во сне. И осень, шлёпающую наклейки одну за другой, смачно ляпая сверху ладонью, жёлтой и похожей на кленовый лист.

В коридоре прогуливался Костя, читавший толстенную книгу, и Фортран с таким же фолиантом, то и дело наталкивавшийся на Костю.

– Приветствую! – лениво произнёс Валя, развалившийся на мягком стуле перед компьютером.

Это тоже была новость – занятия по информатике он обычно прогуливал за ненадобностью – когда дома компьютер, почти всё можно освоить и самому, а Валя и более важными предметами пренебрегал.

– Привет, – сказала Женя, садясь на своё место.

Ещё вчера она была бы рада неожиданному появлению Вали, но теперь её как ледяной водой обдало – даже сон окончательно улетучился. Улыбка Вали, его растрёпанные волосы, фенечки, бандана – всё казалось декорацией, маской, яркой, неестественной. А что под ней – об этом Женя даже думать боялась.

– Ты новости слышала? – шёпотом спросил Валя. – Укушенный умер.

– Как умер? – прошептала Женя. – Откуда ты..

– От верблюда, телевизор с утра смотрел. Про серийного маньяка-искусателя.

– И.. и что? – спросила Женя. – В смысле – умер?

– В самом прямом. Ласты склеил. И почему – никто не знает. Бешенством вроде не болел. В общем, нам будет о чём поговорить на Большом сборе.

Женя зевнула. Все на свете Большие сборы теряли значение, когда хотелось спать. «Надо сегодня лечь пораньше» – решила она, пытаясь разогнать апатию и сосредоточиться на предстоящем занятии.

Она заснула на несколько волшебных коротких минут. Плавала в голубизне и прохладе, раскинув руки и ни о чём не думая. Там не было никаких Фортранов, никаких компьютеров, никаких заданий, никаких сборов, трупов, ужасов, оборотней… Это было похоже на тропический остров из рекламного ролика. Нежно-голубая вода, камешки и ракушки на белом дне, кораллы, жемчужины, песок, ослепительно-белый, как снег, но горячий и сыпучий, пальмы, ветер, покой… Никто на свете не вытащил бы Женю оттуда, она осталась бы там навечно или по крайней мере до звонка. Но только вдруг стало холодно. Солнце светило так же ярко, вода была такой же голубой, но только – с коркой льда на поверхности. Лёд трескался, мелкие трещины змеились во все стороны, сливались, росли. А Женю сковывал такой холод, что оставалось только кричать.

Она вырвалась из холода в страх, краем сознания радуясь, что вообще жива. Обои на рабочем столе её компьютера изображали тропический остров с пальмами у самой воды. Женя сжала виски ладонями, стараясь не смотреть на картинку.

– Вам плохо? – спросил Фортран, наклоняясь над ней. – Что с вами?

– Г-голова, – выдавила Женя.

– Очень плохо, это очень нехорошо, ц-ц-ц, – посочувствовал Фортран. – Идите в медпункт, пусть вам дадут чего-нибудь. И обязательно покажитесь врачу.

– Я отведу, – слабым голосом предложил Валя.

Женя знала – ему не легче.

– Да-да, – согласился Фортран, – проследите, чтобы она дошла.

Валя обхватил Женю за талию и почти понёс к выходу. Кто-то помог ему закинуть на плечо её сумку. Жужжание, заполнившее класс, вбуравливалось в мозг, и она с трудом сдерживалась, чтобы не застонать. Как всё-таки глупо – головная боль сразу сделала Женю предметом всех разговоров. Почему людям так интересно, когда кто-то мучается?

– Так-так! – сказал Фортран.

Дверь аудитории захлопнулась, и можно было отдышаться, сидя прямо на полу. В желудке ныло от страха, голова кружилась, руки дрожали. Они немного посидели прямо под дверью, судорожно держась друг за друга, как будто рисковали куда-то провалиться.

– Вот блин, – наконец изрёк Валя. – Какая засада.

– Неужели опять кто-то умер? – спросила Женя.

– А я почём знаю, – Валя облокотился на стену и фыркнул. – Что ли пойдём вместо медпункта по пирожку слопаем?

– А разве нам не надо… – на всякий случай возразила девушка.

– Надо. Прийти к медсестре, сказать, что мы оборотни, у которых болезненная совесть – и отправиться в дурку на полгодика. Нехило отдохнём, ага?

Глава 8. Слово против слова.

Большой сбор состоялся на том же месте и был таким же многолюдным, как и предыдущий. Снова горели бамбуковые факелы, снова гудели и суетились, снова орали приветствия через головы и протягивали руки откуда попало. Правда, теперь всё это выглядело куда грустнее. Казалось, над сборищем витает какая-то удручённость и тоска. Валины приятели – Женя так и не запомнила имён – истошно вопили песни про смерть, последний бой, любовь обречённого и тому подобное.

Валя, как и в прошлый раз, уселся рядом и обнял её одной рукой. Только теперь это выглядело по-дурацки, даже вызывающе, как если бы он пил пиво на лекции или громко смеялся в музее. Женя повела плечом, сбрасывая Валину ладонь. Парень не возражал, и она почувствовала прилив немой благодарности. Меньше всего хотелось что-нибудь объяснять.

Манускрипт несколько раз призывал к порядку, прежде чем сопротивляющуюся тишину удалось растянуть на всю поляну – или по крайней мере, на центр. Лицо главы клана, усталое и бледное, заросло щетиной. Видно было, что больше всего на свете глава клана хочет отдохнуть, но такой возможности у него нет.

– Россомахи! Боюсь, я не могу сказать вам ничего утешительного.

Все постепенно расселись полукругом, кто-то подкинул дров в костёр. Манускрипту подставили чурбак, на который тот тяжело опустился, продолжая говорить.

– Помимо того, что у нас трое убитых и непойманный убийца – нападения участились. И те, кому повезло уцелеть, умирают в течение суток после укуса, – сказал он. – Россомах Злюка, виновный в нападении на девушку, сбежал, и мы теперь не знаем, где он. Собственно, мне и сказать-то больше нечего.

– А почему уже виновный? – спокойно осведомился Вечер, приближаясь к Манускрипту. – Разве его вина доказана?

– Он был пойман на месте преступления, – ответил Манускрипт. – Я же тебе уже говорил.

– А я бы просил, чтобы обстоятельства дела были изложены подробно, здесь, когда все могут услышать, – настаивал Вечер. – Чтобы другие члены клана знали, как будет расследоваться дело, если подозрение падёт на них. Ведь это может коснуться каждого, забыли? Потому что лично я не во всём уверен. А вы?

– Какой смысл? Он всё равно сбежал, – устало отозвался Манускрипт. – А у нас дела поважнее…

– Нет ничего важнее, чем справедливость, когда все боятся, – возразил Вечер. – И ничего важнее, чем правда, когда мы все не знаем, что происходит. Почему бы нам не собрать все факты? Лично я сгораю от любопытства. Злюка сбежал – ладно. Но ведь есть ты, который его допрашивал, и два свидетеля происшествия, если я не ошибаюсь.

Манускрипт задумался. Он несколько раз прошёлся туда-сюда перед молчащими россомахами.

– Я тоже хочу знать, что происходит, – подала голос невысокая светловолосая женщина в красной косынке. – Где эти ваши свидетели?

Её хрипловатый голос, как брошенный камешек, повлёк за собой лавину других голосов, заполнившую поляну от палых листьев и углей костра до растрёпанных верхушек лип. «Давай!», «Тащи их сюда!» – примерно это они кричали-шептали-ворчали-пели-каркали-произносили на разные лады, пока не заговорил Вечер:

– Видишь, – крикнул он, продираясь сквозь нестройный хор. – Клан хочет знать.

Валя встал и вышел в круг света.

– Ну, я свидетель, – безразличным тоном сообщил он. – И что теперь?

Пятнистый тоже поднялся и вприпрыжку приблизился к костру.

– И я видел, – тихо сказал он.

– Что? – переспросил Вечер. – Можно громче?

– Я видел, – так же тихо повторил Пятнистый.

Вечер потряс головой, как будто ему в ухо попала вода.

– Вот ничего сегодня не слышу, – изрёк он на всю поляну. – Можно громче? Что-то со слухом у меня сегодня, – громко добавил он, оборачиваясь к собравшимся. – Глухой совсем, что ли врачу показаться?

– Я! Видел! – крикнул Пятнистый. – Так хорошо? Я видел, как Злюка обнял девушку, наклонил ей голову, а потом укусил вот сюда, – он провёл рукой по шее. – Она закричала, стала вырываться, а на кофточку кровь текла. Вы думаете, мне легко об этом говорить? Или мне приятно?

Собрание многоголосо охнуло. Эхо снова полезла за валидолом в сумку. Женя вспомнила Злюкино сонное лицо, его беспокойство за дочку. Но ведь их было там двое, и кто-то один вонзил зубы в шею незнакомой девушки. Это мог быть и Злюка, Злюка-разгильдяй, Злюка, которого ждёт дома больная дочь. И Пятнистый мог быть. С такой же вероятностью. Оба могли лгать. Разве сложно говорить неправду, если ты способен загрызть человека?

Женю затошнило. Она почти видела кровь на кофточке, розовой, такой, как её собственная. И на белом жакете с большой серебристой пуговицей под грудью… Лица девушки она себе не представляла – только эту испачканную одежду.

– Я не знаю, как я должен об этом ещё рассказать, – глухо сказал Пятнистый. – Меня полдня наизнанку выворачивало. И до сих пор мутит, как вспомню.

– Что вам рассказывать? – спросил Валя. – Я уже всё говорил. Повторить?

– Пожалуйста, – попросил Манускрипт.

Валя слово в слово пересказал то, что Женя уже слышала – в ночь, когда поймали Злюку.

– Ты точно уверен, что кусался именно он? – спросил Вечер. – Здесь перед всеми повтори.

– Я видел, как Пятнистый гнался за ним и звал меня на помощь, – сказал Валя. – И как девушка убегала.

– Ты можешь поклясться, что она убегала от Злюки? – не унимался Вечер.

– Я видел, как она убегала, – твёрдо сказал Странник.

– Конечно, – вмешался Пятнистый. – Он уже потом появился. А я видел. И я звал его на помощь, сам бы я со Злюкой не справился.

Вечер встал.

– Манускрипт, – медленно произнёс он. – Тебе не кажется, что у нас выходит только слово Пятнистого против слова Злюки?

Манускрипт не ответил.

– Лично я к ним обоим отношусь хорошо. И мне не нравится, что отдувается только один.

Россомахи снова затихли. Вечер умел говорить веско, так, что ни у кого не оставалось сомнений в его правоте. Он ронял слова не спеша, взвешенно и спокойно.

– Злюка сбежал, – напомнил Пятнистый. – А я – нет. Чего мне бояться?

Вечер с улыбкой кивнул.

– Правда. Но только он недалеко бегал. Спринт, так сказать, – он обернулся к лесу и крикнул: – Злюка, иди к нам!

Собрание снова охнуло в несколько сотен глоток – то ли удивлённо, то ли испуганно, не разберёшь.

– Иди, говорят тебе! – повторил Вечер. – У нас уговор!

И действительно, из тёмных зарослей вышел Злюка собственной персоной, зябко кутаясь в чёрную кожаную куртку. Россомахи молча сторонились, давая ему дорогу, пока он не вышел на освещённое костром пространство и не оказался рядом с Валей и Пятнистым.

– Вот это антиномия! – только и сказал Манускрипт. – Так ты знал?

– Я хотел, чтобы всё было по-честному, – Вечер нервно повёл плечом и снова сел. – Иначе мы утонем в паранойе и перегрызёмся все. Злюка, излагай.

Злюка изложил. Рассказал свою версию – как шёл домой к больной дочери, как увидел, что Пятнистый напал на девушку, как кинулся на помощь, как завязалась драка и как Пятнистый свалил всё на него. Россомахи снова зашумели, споря между собой, требуя чего-то от Манускрипта, просто перешёптываясь. Всё время, пока Злюка говорил, Пятнистый не произносил ни слова, спокойно стоя в свете костра – бледный, с горящими глазами. Женя готова была поклясться, что он ничего не боится, что он – не виноват, и только жалеет, что не может это по-настоящему доказать. Лицо Пятнистого исказилось только раз – когда Злюка упомянул об укусе. Женя задумалась – как бы она чувствовала себя, если бы её обвинили в том, чего она не совершала? Смогла бы остаться спокойной? Или бросилась бы на лгуна с кулаками, заплакала? Скорее всего, она бы заплакала – от злости и обиды. Пятнистый не плакал, но явно готов был наброситься на Злюку.

Злюка закончил говорить и встал рядом с Пятнистым – чуть спиной и боком – скрестив руки на груди и глядя в толпу невидящим взглядом. Он тяжело дышал, в свете факелов было видно, как по его лбу стекает струйка пота.

– У нас есть слово против слова и один свидетель, который мало что видел, – сказал Вечер. – При таких раскладах было бы несколько неверно обвинить во всём Злюку и засадить его куда бы то ни было.

Манускрипт молчал.

– Надо принять какое-то решение, – закончил Вечер и отступил в тень.

– Хм… у нас теперь два подозреваемых, – прокашлявшись, сообщил Манускрипт. – Не думаю, что смогу взять у вас подписку о невыезде, но это могут сделать другие. Хотя если мы хотим сами во всём разобраться, то надо, чтобы вы просто никуда не исчезали в ближайшее время.

– Я бы дал честное слово, да кто ж мне поверит, – невесело заметил Злюка. – А так – пожалуйста, никуда не денусь.

– Честного слова мало. Тем более, что один из вас говорит неправду, – мягко сказал Манускрипт. – Нужна клятва на крови. Россомашья клятва. Вы знаете, что это такое.

«Ага, ага, – шёпотом пояснил Валя. – Кто не выполняет клятву, тот умирает. Это случайно выяснили – два пацана из клана что-то там пообещали и ради красивости порезали руки. А потом…»

Жене стало страшно. Немного, совсем чуть-чуть. Но эта крохотная толика переливалась внутри, как капля свинца.

«А если не на крови?» – помолчав, спросила она.

«Тогда порядок, можешь нарушать», – ухмыльнулся Валя.

Интересно, могла бы она дать такую клятву? Хоть в чём-нибудь? Чтобы рискнуть своей жизнью и быть уверенной, что не проиграет?

Злюка без колебаний снял куртку. Пятнистый последовал его примеру.

– А если командировка? – спросил Злюка, расстёгивая манжет. – Тогда…

– Тогда ты скажешь, что заболел. Или что-нибудь ещё, – перебил Манускрипт. – Я не могу предложить ничего лучше. Конечно, ясное дело, тебе надо думать о работе, а не…

Женя вздохнула. Манускрипт постоянно говорил о том, как он всех понимает. Это начинало раздражать. Всё равно что обсуждать понимание жажды в пустыне.

– Ладно, – решил Манускрипт, – у нас не так много времени. Доставайте ножи.

У Пятнистого не было ножа, и Валя одолжил ему свой. Женя подумала, что по совести говоря, Валя тоже должен был бы дать клятву. Но тут же отогнала от себя эту мысль – инстинктивно и резко, как назойливую муху.

Кто-то раздул костёр пожарче, и оба парня приблизились к огню настолько, что их лица раскраснелись от жара.

Пятнистый решительно полоснул ножом по руке. Женя отвернулась, чтобы не смотреть, как стекает кровь. Злюка поколебался несколько минут – может, просто боялся крови, или боли – ну, может человек бояться, когда режет себе руку? Но потом и его нож блеснул в красноватом свете. Злюка поднял нож, показывая всем испачканное кровью лезвие.

– Клянусь, что во благо клана Россомахи не буду удаляться от города дальше, чем на километр, пока убийцы, кусающие людей на улицах, не пойманы, и что когда меня спросят, буду говорить правду, – произнёс он. – Как бы.

– Как бы или клянёшься? – отчеканил Манускрипт.

В его голосе звякнуло что-то металлическое – вроде медицинского инструмента, который блестит в белом лотке и пугает до смерти.

– Клянусь, – повторил Злюка. – Клянусь.

– Я даже могу поклясться, что я никого не кусал, – небрежно бросил Пятнистый. – Чего мелочиться?

– Всё не так просто, – покачал головой Манускрипт. – Клятву нельзя дать относительно прошлого.

– Кто сказал? – осведомился Пятнистый.

– Я тебе говорю, – оборвал Манускрипт. – Я в клане подольше и знаю побольше тебя. Ты полагаешь, что я так именуюсь из пустого хвастовства? Клятва на крови может быть дана только относительно какого-то действия в будущем, а никак не по поводу того, что ты делал или не делал раньше. Поэтому давай, не задерживай.

– Клянусь, что во благо клана Россомахи не буду удаляться от города дальше, чем на километр, пока убийцы, кусающие людей на улицах, не пойманы, – повторил за ним Пятнистый. – И что когда меня спросят об этом деле, буду говорить правду.

Повисло молчание – ясно ощутимое, как мокрая простыня. Жене показалось, что она слышит, как медленно текут мысли собравшихся.

– Ну, а теперь я повторю свой вопрос, – тихо сказал Манускрипт. – Злюка, ты кусал?

– Нет, – спокойно ответил Злюка. – Я уже говорил и ещё раз повторю, что нет.

– А ты, Пятнистый?

– А я – тоже, – ответил тот. – Никого не трогал, не кусал, не подстерегал, не наносил телесных повреждений, – и назвал число, когда, собственно, ничего такого не делал.

Россомахи снова зашумели. Женя оглянулась, но Валина физиономия выражала такое же точно изумление.

– Ну что ж, – пожал плечами Манускрипт. – Через день-два мы точно узнаем, кто из вас говорил неправду.

– А до тех пор? – осведомился Вечер.

– Под домашний арест, – решил Манускрипт.

– Валя, мне всё это не нравится, – сказала Женя, когда они удалились с поляны.

Она долго думала, говорить ли это Вале, а потом поняла, что и сказать-то больше особо некому.

– Что именно? – Валя не проявил ни малейшего интереса.

Может быть, он просто хотел спать, может быть, не хотел разговаривать, может быть… Женя оборвала себя на полумысли.

– Мне кажется, Манускрипт ничего не делает.

Она постаралась выговорить это как можно быстрее, чтобы не успеть пожалеть.

– Что именно? – казалось, Валя не удивлён.

– Он не ищет никого, – объяснила Женя. – Он, мне кажется, просто принимает меры, лишь бы принять. А на самом деле не знает, что нужно.

– Вполне может быть, – согласился Валя. – Я бы тоже не знал. До сих пор обязанностью главы клана было принимать в клан, уточнять расписание шашлыков и разруливать мелкие склоки. А тут будь любезен, лови убивцев. Что ты хочешь, это не для препода философии дело. Это вон всякие убойные отделы, да и они не очень умеют.

– Но нам же грозит опасность, если мы не справимся, так?

– Ну, – Валя зевнул, – этого ещё никто всерьёз не проверял, это догадки Вечера и заметки Вениамина, хотя довольно похожие на правду. Может быть, и да.

– Тогда нам нужно постараться самим, – Женя понятия не имела, как, но надеялась, что идея придёт в голову, когда она начнёт говорить. – Попытаться расследовать всё это.

– Как? – довольно равнодушно спросил Валя. – Как ты себе это представляешь?

Женя не ответила.

– Вот и я никак, – Валя зевнул ещё раз. – Будут идеи – скажи, я постараюсь помочь. Но это не для нас занятие – сама увидишь.

– Это только твоё слово против моего, – пробормотала Женя. – Валь, а почему ты сначала сказал, что кусался именно Злюка, хотя ничего не видел?

Парень остановился, удивлённо глядя на неё – как впервые увидел.

– Я мог поклясться, что это был он, – задумчиво протянул Валя. – Тогда, когда мы подрались. Может, в горячке или ещё что. Он мне так в рыло заехал, мама дорогая. И второй раз за неделю. Самого укуса я действительно не видел. Меня позвал Пятнистый, я помогал Пятнистому, а Злюка отбивался. И глаза у него были бешеные.

– Я бы тоже взбесилась, если б на меня накинулись ни за что, – заметила Женя.

– Та да, – кивнул Валя. – Но потом, когда я стал вспоминать, то понял, что толком не видел ничего. И решил не врать, сказал как есть. Так что когда я вопил, что кусал он, я в это верил. Ты не думай, я не злобный этот…клеветатель. Там просто было не разобрать, кто чего, но сначала казалось так чётко.

Женя облегчённо вздохнула. Она совершенно не хотела верить, что Валя может оболгать кого-то, и как только ей предоставили такую возможность, ухватилась за неё, как будто лезла по отвесной скале и из последних сил упала на узкую площадку передохнуть. Свет стал как будто ярче, Валина улыбка – приятней, осенний вечер – теплей.

– Тогда пойдём, домой провожу, – Валя протянул руку, и Женя её приняла.

Они шли по дороге почти в обнимку, и поэтому хотелось думать только о хорошем.

Глава 9. Клятва на крови.

Записей было много, записи были лохматыми от времени и очень разными. Некоторые листы были помяты, со следами от чашек и жирными пятнами, исписаны неровным корявым почерком. Другие покрывали аккуратные круглые буквы с изящным наклоном вправо, таких от Жени безуспешно добивались в школе. Кое-что было написано чернилами, даже оставались кляксы, кое-что – карандашом, эти записи почти стёрлись. А большая часть писалась обычной шариковой ручкой. Ощущения от полнолуний, странные происшествия, размышления… Здесь были целые мемуары, и Женя поняла, что читать их придётся по меньшей мере год. В первой папке, которую она взяла, была ещё фотография Ручейка, теперь уже совсем взрослой, в коротком пальто и с высоко взбитыми волосами. Она стояла на широкой каменной ступеньке, какие бывают перед входами в старые дома, и улыбалась, чуть склонив голову набок.

– Как успехи? – спросил Вечер, внося в комнату поднос с двумя чайными чашками. – Интересно?

– Очень, – кивнула Женя. – Но тут столько всего!

Папки громоздились на журнальном столике, лежали на диване – казалось, Вечер ограбил маленький архив. Надежда разобраться за один раз давно растаяла, и теперь приходилось с грустью размышлять, как уговорить Вечера на регулярные посещения. Или, может быть, она сможет унести кое-что домой?

– Да уж, – усмехнулся Вечер. – Я сам давно разбираюсь. Но оно того стоит. Мы могли бы помочь друг другу, – предложил он. – Тебе сколько сахара? А? Так вот, я мог бы рассказать тебе, что уже нашёл сам, а ты могла бы взять часть работы на себя. Ну, выдам тебе пару папок домой – и читай на здоровье.

Женя задумалась. Мог ли Вечер утаить от неё часть информации? Мог ли рассказать не то, что есть на самом деле? Но тогда с таким же успехом он мог бы и просто спрятать часть бумаг, не показывать ей… Это было похоже на сумасшествие. Раз и навсегда приказав себе не брать глупости в голову, девушка согласилась.

– Отлично! – обрадовался Вечер.

Сбегав на кухню за печеньем, он предложил начать немедленно.

– Смотри, – Вечер принялся быстро перекладывать страницы в поисках нужной.

Бумаги не были никак скреплены, листы разного размера лежали вперемешку, так что оставалось неясным, как Вечер вообще ориентируется среди них.

– Во-первых, я понял, что, хотя первые симптомы этого у всех были похожи – ага, да, вот мои выписки, – потом некоторое время всё было по-разному. У них действительно часто вырастала шерсть и потом пропадала, но их возможности изменялись. Причём интересно, что то, чего они хотели больше всего, как правило, проявлялось у кого-то другого. Вот Ручеёк хотела сверхобоняние. Ей это казалось самым важным – для народного хозяйства или что-то такое. Но обоняние обострилось у Эха, а сама Ручеёк, как ни билась, ничего не получила, и долгое время опасалась, что ей достались только побочные эффекты, никаких плюсов. А между тем Вениамин отмечал у неё феноменальную интуицию и умение исчезать с глаз нежелательных людей. Ручеёк не хотела этого замечать довольно долго, её занимал нюх. Во-вторых, они вообще не употребляли слова «оборотень». Тут есть «виток эволюции», «сверхразвитый» кто-то там… Они по-другому к себе относились. Павлова с Дарвином читали, пытались искать себе какие-то логические объяснения. А прозвища… Ты знаешь, почему они давали друг другу такие прозвища? Никто ведь не знает, откуда взялся этот обычай. Все, кого я ни спрашивал, думают, что это просто ники, как в любой тусовке или на интернет-форумах.

– А на самом деле как?

– А на самом деле это кодовые имена, как давали псевдонимы разведчикам и позывные пилотам. Чтобы враг не догадался. Они не хотели, чтобы иностранный шпион, если бы он случайно украл всё это, мог добраться до них и выяснить что-то ещё – пытать, запугать. Вот как тогда рассуждали.

– Они были…нормальные? – осторожно спросила Женя.

Ей не верилось, что кто-то в здравом уме может делать подобное.

– Вообще-то нет, – улыбнулся Вечер. – Нормальных людей не бывает. Или …ну, или тогда уж все нормальны. Не бывает идеальных кристаллов, идеальных газов, ну и нормальных людей тоже. У каждого свой пунктик. Но им и лет-то поначалу было немного. Смотри, когда они начали вести эти записи, Ручейку было всего четырнадцать. Это самое начало почти для всех оборотней.

– Хорошо, – согласилась Женя. – Но они ведь не бросили это с возрастом. Им не надоело, хотя никто не верил.

– Нет, – ответил Вечер. – Но ведь с ними это действительно происходило. Такие вещи сближают.

– И всё-таки, как из этого получился клан Россомахи? Никто никогда не рассказывал мне, что сначала это называлось совсем по-другому. И откуда вдруг взялись оборотни?

– А это уже другая история, – улыбнулся Вечер. – Тогда все с ума сходили по науке и техническим достижениям, теперь массово ударились в поиск древностей. Мы называем вещи по-разному в зависимости от того, в какое время живём. И по-разному их воспринимаем. Я тоже сначала считал, что слова – это только слова. Но если ты посмотришь дальше, ты поймёшь, что по мере изменения названий, по мере того, как некоторые вещи забывались и вместо них сочинялись легенды, менялись и ощущения россомах. Луна по-прежнему действовала на них, но они чувствовали совсем другие вещи. Тебе, наверное, будет интересно узнать, что раньше «лунные» недомогания были намного слабее, зато в полнолуние они могли предсказывать уровень воды при приливе, погоду и многое другое. И тот призрачный бой, который видит сейчас большинство – совсем недавнее приобретение.

– То есть, мы и они…придумали всё это? – спросила Женя, пытаясь решить, радует её это известие или огорчает.

– В том-то и дело, что нет, – ответил Вечер. – В любом человеке есть две составляющие – то, что заложено в нём, и то, что он думает об этом, что он с этим делает. Одно влияет на другое, и очень сильно. Я всегда знал это, но никогда не думал, что это работает вот так напрямую. Реально в нас, и в них, и в тех, кто ещё будет – есть что-то такое, чего раньше в людях не было. Я до сих пор не могу понять, что это. То ли обострённая связь с природой, то ли какие-то новые свойства организма, то ли… Не буду забивать твою голову терминами, но главное не в этом. Каждое поколение воспринимает это по-разному, и одному и тому же свойству это придаёт совершенно новую грань. Мы сами строим себя, вот что важно. Разве у человека не было ушей до того, как он придумал цеплять на них серьги? Безусловно, были. И слух у него не улучшился и не ухудшился. Но уши с серьгами приобретают новое значение, правда? У нас это пошло ещё дальше. Мы не просто цепляем серьги, мы видоизменяем свои ощущения. Но ведь сознание – штука принципиально иная, чем мочка уха. Так что думаю, большая часть оборотнизма кроется в разумах и страхах, и только меньшая – в генах и гормонах. И ещё неизвестно, не запускается ли второе с помощью первого.

– Значит, мы можем избавиться от этого? – поинтересовалась Женя.

– Боюсь, нет, – покачал головой Вечер. – Мы только можем относиться к этому иначе, и это станет другим. Забирай домой вот это, да и это тоже, – он сунул Жене пару увесистых папок. – Только ничего не потеряй.

– Но если поверить, что мы не оборотни? – Женя предприняла последнюю попытку.

– Это не значит изменить отношение. Это значит перестать относиться вообще. То, к чему мы никак не относимся, склонно проделывать с нами странные штуки. И нежелательные. Среди них был один такой. Он сошёл с ума, когда стал взрослым и решил забыть обо всём. Они упоминали о судьбе их бывшего товарища с грустью и сожалением. Опять-таки, не знаю точно, как это происходит. Понимаешь теперь, почему я всё никак не закончу исследование?

Женя кивнула.

– А как его тогда вообще можно закончить?

– Закончить можно всё, что угодно. Но мне нужно найти во всём этом что-то неизменное, что-то такое, что можно было бы показать как признак россомахи и убедительное доказательство её существования. Пока я что я статистику собираю и упорядочиваю.

– А мороз – это общая характеристика? – спросила Женя.

– Боюсь, да. Но вот только что это такое… Давно собираюсь пронаблюдать кого-то, кого морозит. Мне очень интересно, это что-то постоянно свойственное россомахе, или психосоматика. Даже если россомахи и не знают, что случилось, но случившееся по каким-то причинам неправильно – им ведь всё равно плохо. Я до сих пор пытаюсь понять, то ли мы заранее чуем события, которые носятся в воздухе, то ли это какая-то древняя особенность, которой совершенно всё равно, что мы знаем, а что – нет. Одна беда – в последнее время нас морозит всех одновременно. И я могу наблюдать только себя самого, да и то – адекватен ли я в этот момент. Короче, тяжело что-то исследовать, когда тебя пополам сгибает.

– А откуда ты тогда знаешь, что нам обязательно нужно поймать этого…как его?

– Я чувствую, – Вечер развёл руками. – Мне пока что больше всего нужно найти кого-нибудь в мою лабораторию – для полного обследования. Но желающих нет, остаётся ловить маньяка и читать эти бумажки. Кстати, можно у тебя прядь волос взять? Мне на анализ.

Женя кивнула. Ей было не жалко волос, а жалко Вечера.

– Так может, давай ловить? – предложила она, пока тот искал ножницы. – Я пока это почитаю, и давай думать, что можно сделать.

– Давай, – сказал Вечер, и девушке стало совершенно ясно, что идей у него нет и в ближайшее время не будет.

Уходя от него, добираясь домой в переполненном автобусе, где приходилось почти висеть на руках, она всё время думала, как быть.

Приступы холода и страха утомляли, неопределённость страшила, а развязка этой неприятной истории не предвиделась.

Вечером она опять что-то плела матери, но та уже не верила ни единому слову. Уходить пришлось со скандалом. Вдогонку девушке полетело зимнее пальто, сковородка и одеяло. Всё это должно было означать «И можешь не возвращаться».

Пока она бежала дворами к автобусной остановке, ночной воздух слегка охладил её пыл. Возвращение домой предстало перед Женей в ярчайших красках, как и, самое меньшее, недельный бойкот и три-четыре вызова скорой помощи (мама любила вызывать скорую по поводу своего больного сердца каждый раз, когда хотела показать Жене, насколько она обиделась).

На автобусной остановке, под навесом, среди клочковатых объявлений о сдаче жилья и рекламы бульонных кубиков, вместо Вали сидел Пятнистый. Он не шевелился, сидел прямо, его лицо ничего не выражало, как будто пришёл в маске.

– Привет, – бесцветным голосом сказал он. – Так что, пошли?

– Погоди, вы же под арестом сидите, – сказала Женя, пятясь.

Она помнила, что у Эхо шалило сердце, а Валя не был на занятиях, и теперь наверняка должны были прислать кого-то взамен, но Пятнистый…

– Людей не хватает, – сказал он, сонно потирая глаза кулаками. – Поэтому пока один из нас не помер, надо приносить обществу пользу. Да ты не пугайся так, я же только подозреваемый.

Манускрипт сошёл с ума – так подумала Женя. Или заодно с преступником – так она тоже подумала. Хотя, наверное, не с преступником, а с преступниками, так будет вернее.

– Почему тебя послали со мной?

– Потому что пары у тебя нет, – отозвался он. – Слегли оба. Сама знать должна.

Ответить было нечего.

– Если не хочешь, можешь не идти, – пожал плечами Пятнистый. – Манускрипт не приказал, а только попросил.

Женя судорожно задумалась. Конечно, она не хотела идти с Пятнистым… Но – а что, если он укусит ещё кого-нибудь? Может, при свидетеле хоть постесняется? Она нащупала в сумочке баллончик с дешёвым дезодорантом, который таскала как раз для таких случаев, и сказала: «Пошли».

Они не проронили ни слова, неспешно бродя по мокрому скверу, освещённому фонарями. Было ещё рано, им то и дело встречались люди, собаки, коляски, взъерошенные кошки…

– А всё-таки, блин, было бы хорошо, если бы все были похожи на нас, – после долгого молчания сказал Пятнистый.

Голос его был так же бесцветен, взгляд не встречался с Жениным, и Пятнистый даже как будто не обращался к ней.

– Никто не задавал бы глупых вопросов, можно было бы сейчас к нормальному сыскарю обратиться. А не лазить по городу самим. Это всё была бы не наша головная боль, понимаешь?

– Толку говорить, – пожала плечами Женя. – Раз это не так, то тут и думать не о чем.

– Ерунда какая, – нервно продолжил Пятнистый. – Ходим тут, мёрзнем.. У меня, может, вообще других дел по горло, а вместо этого, холера, по улицам шарься.

– Перестань, а? – лениво бросила Женя.

В следующее мгновение её словно укололо едва уловимое, но очень неприятное чувство – будто между ней и Пятнистым медленно растёт что-то злое и очень опасное. Её пока защищает тонкая-тонкая стена, почти прозрачная – но сеточка трещин растёт и ширится. Женя сбежала бы в ту же минуту, но раз уж собралась наблюдать, то нужно наблюдать.

– Я хочу сказать, не надо так, – примирительно сказала она. – Что выросло, то выросло.

– А что выросло? Ты собираешься с этим мириться? – с вызовом спросил Пятнистый.

Он остановился, обогнав Женю, как будто преградил ей дорогу, и стоял, скрестив руки на груди.

– Ты хочешь сказать, тебе всё это нравится? – осведомился он.

– Нет, конечно, но если тебе так хочется что-то сделать, сходил бы к Вечеру, помог бы, – попыталась успокоить его Женя. – Он сколько времени уже всех зазывает анализы сдать? А ему очень нужно!

– Вечер хочет выпрашивать для нас место в обществе, как будто мы не имеем права или больные какие-то! – возмущённо крикнул Пятнистый.

Редкие прохожие уже оборачивались, чтобы посмотреть на них. Женя была готова провалиться сквозь землю.

– Он хочет, чтобы кто-то решал, есть мы или нет. Тебе не противно? – уже спокойнее сказал парень. – Ты думаешь, мы ему нужны? Ему диссертация какая-нибудь паршивая нужна. Только и всего.

– Зря ты, – пожала плечами Женя. – И потом, у тебя есть идеи получше?

– Есть, – кивнул Пятнистый. – Мы не должны просить, мы должны потребовать.

– Как ты себе это представляешь?

Пятнистый замолчал, но как будто слегка оживился. Он ускорил шаг, и когда они проходили мимо фонаря, Женя видела, как её спутник шевелит губами. Они продолжили идти – куда медленнее, чем поначалу. И Женя подумала, что неплохо было бы вместо болтовни смотреть по сторонам. Она принялась осторожно нюхать воздух. Промокший мусор в баках пах отвратительно, зато влажные палые листья – свежо и приятно. От людей тоже веяло в основном дождём и магазинными покупками. От некоторых, правда, ещё несло водкой – но они вряд ли могли кого-то покусать. Из подворотен пахло прелью, кошками и мокрыми газетами. Продавщица ночного киоска, где Пятнистый покупал сигареты, распространяла запах помады, табака и раздражения.

Потом они свернули в какой-то дворик. Глубоко внутри отчаянно вопил мамин голос. «Нельзя заходить во дворы! Нельзя! Нельзя! Нельзя!».

Кто-то завязал железные качели морским узлом – то ли невозможный силач, то ли невероятный идиот. Женя рассудила, что эти качества могут сочетаться.

– Я думаю, было бы намного проще, если бы людям некуда было деваться от этого, – сказал Пятнистый, закуривая и опираясь на странные качели.

– Им уже и так некуда деваться, – ответила Женя. – Их загрызают на улицах. Но если бы они узнали о нас, нам пришлось бы несладко. Представляешь себе россомаший погром?

– Чего? – не понял Пятнистый.

– Когда люди думают, что какие-то другие люди мешают им жить, они стараются ..эээ…причинить им моральный и материальный вред, – терпеливо объяснила Женя.

Пятнистый раздражённо тряхнул головой, как будто отгоняя назойливую муху, бросил едва раскуренную сигарету и раздражённо затоптал её.

– Чушь какая. Да достаточно один раз укусить – и через сутки человек такой же россомаха! – выпалил он.

Женя хотела бы завизжать и отпрыгнуть подальше. Но вместо этого она замерла на месте, не чувствуя ни рук, ни ног, и думая, что если Пятнистый сейчас захочет загрызть её, он сделает это с лёгкостью. Наверное, надо было возмущаться, звать на помощь, врезать Пятнистому по носу, чтобы кровь пошла – что угодно, лишь бы не стоять истуканом посреди тёмного двора. Её сил хватило только на то, чтобы беспомощно лязгнуть зубами.

– Ты чего? – удивился Пятнистый.

Он был так же напуган, как и Женя. Если бы перед глазами не плыло, а голова хоть чуточку соображала, девушка заметила бы это.

– Зачем мне тебя-то, блин, кусать? Ты сдурела, что ли? – как можно быстрее и миролюбивее протараторил он. – Ты и так россомаха. А сама подумай, как нам быть? Вечно прятаться? Ждать, пока Вечер свои опыты ставит, когда вообще неясно, делает ли он что-то. Он, может, в своей лаборатории спирт квасит и ничего больше. А потом подохнем – замаринует нас в этом..формальдегиде.. и всё.

– Ф-формалине, – выдавила Женя, давясь словами, как чёрствыми крошками. – Т-ты хоть знаешь, о чём говоришь?

– Ты – сильно умная, – огрызнулся Пятнистый. – Можно подумать.

Женя начала потихоньку оттаивать. Зубы теперь стучали всё чаще и громче, коленки тряслись. Она мало-помалу осознала, что только что разоблачила преступника. Или что преступник только что разоблачился сам. Правда, всё не могла придумать, как поступить в связи с этим замечательным событием. Идея позвать милицию – отпадала, стоять столбом – да сколько же можно стоять столбом? Звонить Манускрипту? Но как отнесётся маньяк Пятнистый к такому решению? И не подстроил ли Манускрипт всё это?

– Только ты никаких фокусов не выкидывай, – нарочито громко сказал Пятнистый, подаваясь навстречу. – Слышишь?

Женя, не отрывая от него глаз, как кролик от удава, несколько раз кивнула.

– Ну подумай, ведь это же будет так просто…

– Только они…ик…умирают, – Женя попыталась задержать дыхание.

Хорошенькое дело – безудержно икать на волоске от смерти. Стыдно и неудобно.

– Это минус, – согласился Пятнистый таким тоном, как будто речь шла об экзамене или вылазке в парк. – Но тут было простое невезение. Оказалось, что когда решаешь укусить кого-то, то трудно удержаться и остановить себя. Поэтому первые получились, – он остановился, подбирая слова, – немножко мёртвыми. Но девушка осталась жива. Та, которая…

– Она умерла, ты это знаешь, – Женя где-то читала, что в таких случаях надо тянуть время, и тянула его, как тугую резину, из последних сил, не очень соображая, что делать дальше.

– А кто ей доктор? – осклабился Пятнистый. – Это она не из-за нас умерла.

– Из-за кого – вас? – спросила Женя.

– Ну…я не один вообще-то, – неохотно ответил парень.

Он явно жалел, что проговорился раньше времени.

– Неважно, она умерла не от укуса, – повторил Пятнистый. – Мало ли от чего люди могут умереть.

– Умерла не только …ик…она, – Женя ощутила страх и неуверенность Пятнистого – ей показалось, что это может её спасти. – Насколько я…ик… знаю, умерших уже..ик… трое. Всех их …ик…кусали.

Ещё раз воинственно икнув, Женя снова задрожала. Ей было до одури жутко, даже если она понимала, что и Пятнистый далеко не в восторге.

– Ну…это тоже минус, – снова согласился Пятнистый. – Но это временно. Некоторые люди слабее других.

– А некоторые..ик, – Женя приготовилась сказать гадость и дать дёру, но Пятнистый сцапал её обеими руками и прижал к опорам завязанных в узел качелей.

– Ты понимаешь, что я теперь не могу просто так тебя отпустить? – почти ласково осведомился Пятнистый.

По двору торопливо прошли какие-то люди – двое мужчин и пожилая женщина с кошёлками. Пятнистый зажал Жене рот и придавил спиной к опоре. Обнимающаяся парочка не могла вызвать подозрений.

– Ты можешь помогать нам, – шёпотом предложил Пятнистый, когда прохожие скрылись из виду.

Где-то хлопнула подъездная дверь. Жене показалось, что её опустили в гроб и закрыли крышкой.

– Не хочешь сейчас кусать кого-то – неважно. Это не обязательно, особенно поначалу. Просто дай клятву поддерживать нас и не выдавать. Чем больше россомах будет с нами, тем быстрее это всё закончится.

Икота сотрясала Женю, и это было неимоверно стыдно. Холодное лезвие ритуального ножа обожгло горло осторожным, почти нежным прикосновением. Странно – ведь она помнила, что у Пятнистого нет ножа. Неужели Валин? Её собираются зарезать Валиным ножом? На мгновение в памяти пронеслось лицо Вали, картинка с поцелуем на тёмной улице. Как глупо было бы умереть именно от этого ножа…

– Всё очень просто, ты будешь делать то, что мы тебе скажем, – продолжал Пятнистый, не убирая лезвия от её шеи. – И ты сама увидишь, как всё это быстро закончится.

– Мы вымерзнем, – прохрипела Женя.

– Ничего подобного, – отрезал Пятнистый, – озноб можно пережить, мы же это регулярно делаем. А когда всё закончится, больше не будем творить ничего предосудительного. Если все россомахи возьмутся за дело – кусать, принимать новичков, обучать их всему – то мы быстро это провернём.

– Ты вообще…ик….представляешь, сколько людей на свете? – осведомилась Женя.

– А ты представляешь, что такое геометрическая прогрессия? – улыбнулся Пятнистый. – Да где ж вам, гуманитариям!

– А с чего ты взял, что человека нужно укусить, и тогда он…

– Ну…это не я взял, это умные люди взяли, – ответил Пятнистый. – Но вообще-то оно логично. Оборотень кусает, укушенный становится оборотнем. Я… в общем, я так и стал россомахой.

– Ч-что, ик? – Женя хватала воздух ртом, и становилось только хуже.

– Так и стал, говорю тебе. И доволен. И они будут довольны, когда узнают.

– Пока что они умирают, ик, – сказала Женя. – Пока что никто не стал.

– Опять двадцать пять! – прорычал Пятнистый. – Надоела. У нас тут не университеты, у нас тут теоретических споров не будет. Поняла?

Умереть, дрожа и икая – ну конечно, у такой нелепой жизни, как Женина, не могло быть другого конца. Кажется, у неё ещё и слёзы потекли, позорище.

– На, вытрись, – свободной рукой Пятнистый протянул носовой платок. – Только без выбрыков.

Женя покорно взяла белый квадратик и принялась тереть правый глаз.

– Так вот, собственно, – продолжил Пятнистый уже почти деловым тоном. – Клятва на крови или …сама понимаешь.

– Подумать можно? – спросила девушка.

– Думай, конечно, – великодушно разрешил он. – Мне нравится тебя держать.

Женю передёрнуло.

– Т-только попробуй, – проклацала она.

– Не, ты что! – помотал головой Пятнистый. – Я – не, не буду. Я ж не этот….как его…

– И хорошо! – Женя искренне надеялась, что не визжит.

Она лихорадочно соображала, что делать дальше, но мысли путались, и выход не находился. Это вообще довольно трудно – трезво размышлять с ножом у сонной артерии. У книжных героев как-то получалось, а вот Женя не умела. Всё, что она могла – это плавать в собственном страхе, с каждой секундой погружаясь всё глубже, и пялиться поверх плеча Пятнистого на пустой тёмный двор, стену мусорки и впритык припаркованные машины. Молчание затягивалось, а в голове было пусто, как в космосе. Только холод пробирался под куртку да всё сильнее била дрожь.

– Ну? – осведомился наконец Пятнистый. – Надумала?

Женя закашлялась, и он заботливо похлопал её по спине.

– Я…это, – сказала она, отдышавшись. – Мне…

– Да давай уже, – раздражённо оборвал Пятнистый. – Да или нет?

– Д-да, – пискнула Женя, чувствуя себя последней мразью.

«Мне некуда, некуда, некуда деваться! – визжала дрожащая слизистая мерзость внутри неё. – Яженемогувоттакумереть! Яжедолжнарассказатьостальным!!! Ятолькодляааавиду!».

– Просто так не отделаешься, – предупредил Пятнистый. – Клятва. На крови.

Женя не ответила.

«Мычтонибудьпридумаем! – ныла мерзость. – Мыкакнибудьпотом! Аааа, мынедолжныумирать!».

Сквозь это вытьё и хныканье проскальзывало отчётливое понимание того, что вообще-то нужно отказаться, пнуть Пятнистого пяткой по ноге, выворачиваться и, может, спасти себе жизнь не такой гадской ценой. Но нож у сонной артерии давал слизистой мерзости право резонно возразить, что шансов почти нет. А «почти» – это фактически значит «совсем».

– На крови, – повторил Пятнистый. – Порежься, скажи слова – отпущу. И пойдём дальше, а то застряли тут.

– Ты же нарушил клятву, – прохрипела Женя. – Почему ты в неё веришь?

– У меня есть свобода от клятвы, – ухмыльнулся Пятнистый. – А у тебя нет.

– Ка-какая свобода? – спросила Женя, уже больше по инерции цепляясь за каждую лишнюю секунду.

– Обычная, – ответил парень, слегка встряхивая её, – у меня много чего есть. А если ты ещё потормозишь, то у тебя не будет ничего.

Медленно, как во сне или под водой, Женя протянула руку к ножу. Она боялась боли, боялась крови, она, если на то пошло, опасалась всяких режущих предметов. Но выбора не было. Ручше резать запястье, чем горло.

– Клянусь никому ничего не сообщать о Свободных Охотниках, – подсказал Пятнистый.

– Так вот как вы называетесь? – Жене хотелось, чтобы голос звучал иронично и с издёвкой – хотя бы напоследок, хотя бы для видимости, что она выше всего этого.

Но голос сорвался с хрипа на писк, пересохшее горло довершило дело, так что противно было саму себя слышать.

– Да, – отозвался Пятнистый.

Женя готова была поклясться, что он рыкнул. Хотя, конечно, это была игра воображения. Воображения, будь оно неладно.

– Никому не сообщать о Свободных Охотниках, – снова сказал Пятнистый. – Никак, ни в какой форме. И помогать им, когда они попросят. Что-то такое. Ну? – он слегка толкнул Женю, потряс её, как тряпичную. – Говори, – так провинившегося щенка треплют за шиворот, так болтается надоевшая игрушка в руке задумавшегося малыша – за ногу, как попало, задевая пластмассовым затылком пороги.

Женя сказала. Кровь стекала по руке, и Пятнистый заставил её тряхнуть ладонью, чтобы капнуло на землю.

– Вот, – он отпустил девушку и вытер нож кленовым листом. – Платок возьми себе, перевяжешься.

Женя доковыляла до лавочки и села. Слёзы текли теперь неудержимо, и она всхлипывала, ругая себя за каждый звук. В ночной тишине рыдания звучали громко и отчётливо, почти оглушительно. Из носа текло, лицо было мокрым, нос – горячим и наверняка красным. Прошло некоторое время – она не знала, сколько. Неловко перемотав руку платком, Женя наконец успокоилась. Всё это время Пятнистый в нерешительности стоял рядом.

– Нарушишь клятву – умрёшь, – предупредил он, когда Женя затихла.

– Знаю, – отозвалась она, вытирая лицо рукавом. – Без тебя знаю, козёл.

– Так, может, это…пошли дальше? – предложил Пятнистый как ни в чём не бывало. – У нас дела. Воду найдём, умоешься.

По поводу «козла» он ничего не сказал. Как будто не слышал. Или признал, что заслужил. Или просто плевать ему было, что Женя о нём думает, раз она дала клятву, раз проиграла и выполнила его приказ.

Женя встала, как сомнамбула, уставясь невидящим взглядом в одну точку – куда-то, где нет никаких Пятнистых.

– Пошли, – согласилась она. – Расскажешь. Что. У. Вас. Там. За. Свободные. Охотники.

– Конечно, расскажу! – оживился Пятнистый. – Обязательно всё расскажу. Только не волнуйся.

– Я. Уже. Не. Волнуюсь. – ответила Женя.

Она была спокойна, как завязанные узлом качели. Никаких мыслей в голове, никаких чувств, и даже можно покачиваться из стороны в сторону. Чуть-чуть, потихоньку, не так, как раньше.

Они прошли двор насквозь, спугнув чёрную кошку и влюблённую парочку. У последнего подъезда на скамейке, громко галдя, сидели какие-то подростки, судя по запаху, не слишком трезвые. Женя смотрела на эту компанию и думала, что она только что подписалась под приговором каждому из них. Даже если Пятнистый сейчас набросится на кого-то, она не сможет никому сказать, может быть, даже будет вынуждена покрывать его, лгать…

Умереть Женя не могла – это уже было понятно. Она не могла вот так спокойно отдать свою жизнь ради чего бы то ни было. Нож победил её. А она ещё хотела выследить убийц, дура! Если бы только не пришла в эту пустую рыжую голову такая идиотская идея! Женя так ясно это представила – как она доходит до автобусной остановки, стоит там, видит Пятнистого и внезапно решает бросить свою затею. И ничего этого нет! Ничего не случилось! Она лежит дома под одеялом, может, думает о чём-то – только не об этом! Не о пьяных детях, сидящих на скамейке и орущих неприличные песни, когда рядом с ними в темноте бродит опасный сумасшедший.

– Ну, хорошо, – сказал Пятнистый. – По кругу, что ли, пойдём? Чтобы плохие сны не снились, а?

Женя не ответила. Она подумала, что уж теперь, если она только сможет заснуть, плохие сны приснятся ей обязательно. Вне зависимости от того, по кругу поведёт её Пятнистый, по квадрату или по синусоиде.

– Пойдём! – бодро решил парень, увлекая её за собой. – Ещё шататься и шататься.

Женя не понимала, зачем и куда она идёт. Куда теперь идти, если всё ясно? Но Пятнистый скрупулёзно выполнял задание – патрулировать так патрулировать. И они снова и снова обходили улицы и переулки, хотя у Жени гудели ноги и кружилась голова.

– Меня когда один хороший человек укусил, я тоже сначала не понял, – разглагольствовал он. – Но зато потом… Блин, да это же какие дела творить можно! И мир видишь сразу совсем по-другому. Хотя что я тебе рассказываю! Ты же не знаешь, ты всегда была россомахой. Как ты можешь понять, каково это – быть обычным, не знать мира таким, каким видим его мы, оборотни…

– Вообще-то я предпочла бы не знать, – мрачно сказала Женя.

– Ненормальная, – удивлённо пробормотал Пятнистый. – Ты хоть представляешь, как это – жить изо дня в день, когда ничего не происходит? Всё похоже на всё, все одинаковые, каждый день известно, что будет завтра, ты можешь только то, что можешь – и ничего больше.

– Так тебе, значит, приятнее, когда ты способен вгрызаться в чьё-то горло и выходить сухим из воды? – едко – точнее, надеясь, что едко – осведомилась Женя. – Тебе приятнее носиться по улицам и убивать?

– Ну вот, опять затянула! – возмутился Пятнистый. – Не убивать! Помогать!

– Если бы мне так помогли, я бы не обрадовалась, – тут Жене пришла в голову новая догадка. – Так ты соврал насчёт Злюки? – требовательно спросила она. – Соврал?

– Ну, – Пятнистый замялся. – В общем, да.

– Это тоже входит в программу помощи людям? – процедила Женя. – Или в программу помощи Злюке?

– Пойми, у меня не было другого выхода! – горячо отозвался Пятнистый. – Если бы они узнали, что это я, я не мог бы продолжать. И…

– Почему ж ты не рассказал Манускрипту о том, как хорошо живётся укушенному оборотнем? – перебила Женя. – Может, весь клан бы сразу и подключился.

– Не все готовы это принять и понять, – ответил Пятнистый. – Ты вон тоже… А так, постепенно, у нас куда больше шансов. И, кроме того, нам не разрешено рассказывать сразу всем.

– Кем не разрешено? – заинтересовалась Женя.

– Узнаешь. Со временем, – сказал Пятнистый и отвернулся.

– Слушай, не надо вот только! – возмутилась девушка. – Ты только что заставил меня дать клятву на крови!

– Но если ты нарушишь её и умрёшь, нам легче не будет, – ответил Пятнистый. – Поэтому мы так решили, что на первых порах новичок не должен знать всех, – он помолчал немного и добавил. – Пока не укусит.

Женю мутило.

– Но ты же сказал, что кусать не обязательно.

– Нет, – кивнул Пятнистый. – Так и знать слишком много – тоже не обязательно. Да и ненадолго всё это, ненадолго, вот увидишь. Как только большинство россомах согласится с нами, мы поставим главу клана перед фактом. И тогда можно будет уже всем всё рассказать. Потерпи.

Женя молчала, борясь с тошнотой.

– А если невмоготу – тогда можешь прямо сейчас начать, – предложил Пятнистый.

Женя судорожно сглотнула. Если её ещё и вывернет наизнанку у него на глазах – это будет совсем…

– Что с тобой? – забеспокоился парень. – Тебе плохо?

– Мне хорошо, – с трудом промычала Женя.

– Смотри, а то можем присесть, посидеть.

Девушка не ответила.

Пятнистый не стал настаивать, и они продолжили путь молча.

Правда, долго молчать Женин спутник не смог.

– Нет, ну ты всё-таки не пожалеешь. Извини, если что, если я грубо, но ты сама увидишь, что помогла сделать всё как лучше! – произнёс он убеждающим тоном. – Надо только, чтобы прошло немного времени. Вообще-то сейчас я должен…ну, сделать это. И мне надо отойти от своего участка, чтобы…

Женя остановилась. Постояла. Уняла дрожь. Спрятала ярость и отвращение подальше. Тряхнула головой. Всё это время Пятнистый терпеливо ждал.

– Тогда иди, – наконец сказала она. – И делай.

– Так ты здесь посиди, – сказал Пятнистый. – Не уходи никуда, я скоро вернусь, и потом провожу тебя домой.

– Я могу вернуться только утром, – ответила Женя. – Мама думает, что я пишу курсовик у подруги. Так что не стесняйся.

– Ага, – обрадовался Пятнистый и убежал.

Женя присела на скамейку.

Она посидела некоторое время в тишине, пытаясь наконец осознать всё произошедшее, и решить, забыть ли всё это или оставить как есть. Потом поклевала носом, стараясь сжаться как можно сильнее – хорошо бы до размеров горошины, но это было нереально. То ли от нервного напряжения, то ли от слёз, то ли от слишком лёгкой одежды её била мелкая противная дрожь. Хлестала по щекам, заставляла зубы выстукивать чечётку, путала мысли. Пытаясь согреться, Женя какое-то время не думала ни о чём, кроме способов сохранения тепла да ещё ванны, в которую она бы могла окунуться, если бы не отпросилась из дома до утра. Эти мысли естественным образом вывели девушку на мысли о том, как было бы хорошо, если бы она не напросилась на эту прогулку с Пятнистым. По второму и третьему кругу пожалев об опрометчивом решении, Женя наконец огляделась.

Вокруг было темно, пусто и холодно. Ни малейшего признака возвращения Пятнистого, ни шагов, ни людей, ни даже кошек или крыс. Неподалёку мерцала неоном вывеска довольно обшарпанного заведения с игровыми автоматами, гордо именовавшего себя «Казино «Лас-Вегас». Двери его были закрыты, окна – затянуты фольгой. Обсаженная редкими деревьями улица тянулась куда-то в темноту. Фонари уже погасли, зато намного ярче стали звёзды, как будто небо слегка наклонилось над городом – то ли рассмотреть получше, то ли раздавить огнисто-пятнистым пузом. Сидеть на пустой холодной улице в одиночестве было совсем невмоготу – да и страшновато.

Женя неплохо знала район, а для совсем тёмных участков у неё был мобильный телефон с подсветкой. Причин ждать Пятнистого она не видела. Наоборот, пусть-ка побеспокоится. Это не тянуло на месть, но всё же было приятно. Маме можно сказать, что подруге стало плохо, увезли в больницу, и пришлось отправляться домой, чтобы не путаться под ногами у безутешных родителей. Дойти пешком до дома было вполне возможно. И поспать остаток ночи в тёплой постели. А если войти очень тихо, то, может быть, не придётся ничего объяснять. Поразмышляв об этом несколько минут, Женя встала со скамейки, огляделась, не идёт ли Пятнистый – и, не обнаружив его, направилась к дому.

Она брела по улицам, словно в тумане. Иногда туман рассеивался, и тогда Женя на несколько минут видела чёткую картинку, а потом снова мутилось, и оставалось только плыть на ощупь. Время, проведённое в тумане, как будто терялось, исчезало, и оставались только эти картинки. Как слайды, совершенно не связанные друг с другом, они возникали, пропадали, оставляя ощущение путаницы и нереальности происходящего. Вот она стоит перед «Казино «Лас-Вегас». Вот уже перед ней какой-то замусоренный двор, по которому в порывах сонного ветерка летают белые полиэтиленовые кульки и обрывки газет. Вот круглосуточный киоск с жиденькой компанией перед освещённой витриной. Компания мерно пошатывается – ни дать ни взять симпозиум тонких рябин, которые стоят, качаясь, и размышляют о грустной доле. Вот большая светящаяся буква «М» над каменными бортиками и ступеньками вниз. Женя как следует очнулась только раз – когда едва не попала под одиноко проезжающую машину. Водитель высунулся в окно и что-то возмущённо крикнул. Наверняка что-то обидное, но Женю больше занимала мысль о том, что, иди она чуть быстрее – и всё могло закончиться. Пока она решала, хорошо это или плохо, довольно чётко видела улицу, тёмные дома с редкими освещёнными квадратиками окон – мало кто ещё не спал. Потом снова затуманилось. Следующая картинка оказалась зданием Макдональдса с жёлто-оранжевым клоуном перед входной дверью. Внутри вяло шевельнулось желание хряснуть клоуна в наглое ухмыляющееся рыло – и снова заснуло, даже не оформившись как следует.

На каком-то перекрёстке, возле подмигнувшего жёлтым глазом светофора, Женя на минуту задержалась. Девушка стояла, бессмысленно таращилась на зебру, и никак не могла заставить себя двигаться дальше. Ощущение опасности было таким же усталым и вялым, как вся она. Женя не успела понять, что же такое неприятное ворочается в районе желудка. Кто-то подошёл сзади, мёртвой хваткой вцепился в воротник и аккуратно вонзил зубы в шею.

Женя заорала. Правда, не «Пожар!» и не «Помогите!», а «Идиот!». Наверное, это немного озадачило напавшего. Он разжал челюсти и слегка ослабил хватку.

– Я россомаха, придурок, – быстро сказала Женя. – И связана клятвой Свободным Охотникам.

Язык слегка заплетался, но ей хватило сил, чтобы произнести это достаточно чётко.

– Ох! – выдохнул незнакомец, разворачивая её лицом к себе.

Впрочем, его лица Женя разглядеть не успела. Она куда-то уплыла – довольно далеко и довольно быстро. Её охватили темнота и тишина. Холод – наоборот, отпустил.

Когда она открыла глаза, неба над головой не было – ни звёзд, ни туч, только шикарный натяжной потолок с маленькими лампочками по кругу.

– Уффф, страху натерпелся, – сказал кто-то у изголовья. – Хорошо, что жива.

Шея болела и саднила, повязка в несколько слоёв мешала поворачивать голову. А вот лежать было мягко и удобно. Скосив глаза, Женя обнаружила, что лежит на красивом диване ядовито-зеленого цвета, и рядом с ней прикорнул огромный плюшевый тигр.

– Ты как? – робко спросил всё тот же голос. – Жива?

– Не дождётесь, – осторожно, как будто заново учась говорить, произнесла Женя.

Над ней склонилась молодая женщина, довольно полная и высокая, с короткими чёрными волосами, в которых горели красные пряди. Длинный нос с горбинкой придавал ей нечто ведьмовское, а на губах была слегка размазанная ярко-алая помада.

– А ты что, не знаешь правил? – недовольным тоном спросила она. – Что нужно договариваться, на чьём участке ты будешь кусать? Ты не слышала, что нельзя шататься по чужой охотничьей территории?

– Я недавно, – ответила Женя. – Вот буквально только сегодня.

– И взявший клятву не предупредил?

Женя силилась вспомнить, где она видела эту женщину, и ответила не сразу.

– Ну…вообще-то нет, но и времени не было, – отозвалась она наконец.

– Кто? – спросил сидевший у изголовья.

– Пятнистый, – Женя не видела причин уменьшать ожидающие того неприятности – если они его ожидали.

Ещё чего! Наоборот, с огромным удовольствием увеличила бы.

– Хм, не знаю такого, – сказала женщина. – Но мы не всех знаем. Я доложу, и с ним поговорят.

– Ага, – как можно наивнее и законопослушнее согласилась Женя.

– Хорошо, а ты поспи немного, – предложила женщина с красными прядями. – Или, может, поешь чего-нибудь?

– Вы лучше скажите, как я домой приду теперь? – буркнула Женя. – Перевязанная везде… Мама с ума сойдёт.

– Ну…тут уж я не знаю. Придумай что-нибудь. Сама виновата, в конце концов! Себе вечер испортила, нам работу сорвала. Из-за тебя никого сегодня не обратили!

«Обратили? – подумала Женя. – Так вот как это называется!».

– Ничего, завтра обратите, – сказала она вслух.

– Завтра! – возмутился кто-то, кого Женя не видела. – Завтра само собой. А сегодня тоже надо было. Людей на свете много, а нас пока мало. Ты сама хоть что-то сделала?

– Я новенькая! – почти крикнула Женя.

– Ладно, ладно, не волнуйся, – примирительно сказал россомаха. – Какая нервная!

– Это ты меня кусал? – поинтересовалась девушка.

– Я, – в голосе россомахи почему-то проскользнула нотка удовольствия. – Извини, не хотел. Кстати, а Пятнистый этот – он с тобой в паре был?

Женя кивнула.

– Я сейчас разузнаю, – обнадёжил россомаха. – Тебя как зовут?

– Пламечко, – впервые девушка произнесла своё россомашье прозвище охотно.

Меньше всего ей хотелось, чтобы Свободные Охотники узнали её настоящее имя.

Потом Женя услышала, как он кому-то названивает и расспрашивает о Пятнистом. Она полежала ещё немного, слушая тихий монотонный голос, задававший вопросы, и рискнула приподняться на локте. Ничего не произошло. Голова не закружилась, не затошнило, ничего не беспокоило, кроме боли в шее.

Комната, где оказалась Женя, была небольшой и квадратной. Дорогие белые обои украшали деревянные чёрные маски, вытянутые и узкие. Почти всю комнату занимал диван, а у окна примостился маленький компьютерный стол с большим монитором, мышкой на ярко-зелёном коврике и початой бутылкой водки. Светало. Тёмно-синий цвет неба в окне плавно переходил в мутно-серый, и на этом фоне постепенно проступали чёрные ветки с ярко-жёлтыми листьями. Это означало, что квартира находится не на самом высоком этаже – самое большее, на третьем-четвёртом.

Хозяева квартиры – или хозяйка и её гости – совещались в коридоре. Женя не вслушивалась. Ей было всё равно. Скоро она сможет пойти домой и по-настоящему поспать. Отдохнуть от всего этого. Девушке казалось, что она провела без сна по меньшей мере тысячу лет.

– Да, – сказал незнакомец, входя, – Пятнистый подтвердил, что ты ходила с ним и принесла клятву. Что ж ты так, а? Пятнистый с ума сходит. Оставил тебя, просил подождать, а ты ушла! Нехорошо.

Голос у него был вкрадчивый, походка – лёгкая и бесшумная, фигура – худая и невысокая. Вежливый и воспитанный убийца в очень мягком свитере.

– Меня зовут Тихоня, – почти ласково сказал он и протянул руку.

Пожатие оказалось таким, что у Жени из глаз брызнули слёзы. Рука взорвалась болью, и Тихоня тут же отпустил, рассыпаясь в извинениях.

– Но Пятнистый сказал, что ты принесла клятву не совсем добровольно, – уточнил он, пристально глядя на Женю.

Глаза у Тихони были почти бесцветные – светло-светло-серые, прозрачные. Женя отвела взгляд.

– Правда, – она чувствовала, что врать Тихоне – себе дороже.

– Жаль, что ты не совсем с нами, – нежно произнёс он. – Но тем не менее, извини, что так вышло. Of course, мы не тратим время на кусание других оборотней.

– Отлично, – сказала Женя. – Тогда я пойду?

Тихоня задумался.

– Ну, если ты ни о чём не хочешь поговорить…– загадочно произнёс он, слегка поколебавшись.

– Я хочу поспать, – ответила Женя. – И очень.

– Я тоже, – доверительно шепнул Тихоня. – Но дела, дела… Time is money. Думаю, после того, что случилось ночью, мне лучше проводить тебя, окейно?

– Не надо, сама доберусь.

Женя встала, нашарила сумку, кем-то заботливо уложенную рядом, и направилась к выходу из комнаты.

– Нет, я настаиваю, – возразил Тихоня, следуя за ней. – Предосторожность не помешает, ты же недавно теряла сознание.

– Ты бы штаны потерял, если бы тебя зубами.., – как можно грубее отрезала Женя.

– Мы на ты не пили, – окаменел Тихоня.

Его глаза сузились в щёлки, в мелких морщинках залегли тени – как боевая раскраска. И лицо в одну секунду стало страшным. Женя отпрыгнула.

– Не надо. Меня. Обижать, – отчеканил Тихоня. – Не советую.

Девушка молча надела поданную женщиной с красными прядями куртку и пошла к двери. С Жени явно было достаточно скандалов, нападений и прочих гадостей. Тихоня подошёл к ней, взялся за капюшон и натянул его по самый нос.

– Теперь осторожнее, тут ступеньки, – заботливо сообщил он, ведя Женю вниз по лестнице.

Женя изо всех сил старалась не упасть. Они шли так долго в этом пахнущем кошками неудобном пространстве, что казалось, слепая дорога никогда не закончится. Но потом Тихоня всё-таки привёл её куда-то и разрешил снять капюшон.

Он не говорил ни слова, просто шёл рядом, приноравливаясь к её шагу. Уже почти рассвело. Город постепенно просыпался. Совсем светлое небо над сонными серыми домами слепило, заставляло щуриться и опускать голову, смотреть под ноги, на грязный асфальт. Все контуры в утреннем свете становились резче и угловатее. Утренний мир давил на Женю с мощью египетской пирамиды и настойчивостью топающего рядом Тихони. Ей хотелось лечь и уснуть, прямо на любой лавке, посреди улицы, под кустом сирени.

Дом, спальня, постель казались недостижимыми. Как будто ей предстояло вечно идти по городу, вечно встречать заспанных редких прохожих и никогда не закончить эту утомительную прогулку.

– Тяжело это – ловить Свободных охотников, а? – заговорил Тихоня. – Всю ночь на ногах, и никакого толку.

Женя не ответила.

– Sorry, если обидел, – добавил Тихоня. – Я не хотел. Я вообще не люблю никого обижать.

– Кусать любите, – безо всякой интонации сказала Женя.

– Почему? – удивился мужчина. – Совсем не люблю. Иногда нам приходится делать вещи, которые неприятны. Nothing personal. Я и против вас ничего не имел. Наоборот, смотрю, идёт красивая девушка, надо её обратить, пусть узнает, как это, быть россомахой.

– Интересный у вас способ знакомиться, – Женя зевнула.

– А это идея! – оживился Тихоня. – Надо попробовать.

Женя решила промолчать – и лень разговаривать, и благоразумнее, целей будешь.

Потом им встретился ранний автобус, и разговор можно было прекратить. Женя с облегчением уставилась в окно, радуясь возможности не говорить и не слушать Тихоню. В свой подъезд она влетела, не прощаясь. На площадке перед квартирой выглянула в грязное маленькое окно с надтреснутым стеклом.

Тихоня стоял перед дверью и явно не собирался никуда уходить. Женя немного подождала, сидя на ступеньке, и посмотрела снова. Он был всё ещё там, курил, читал газету. Женя засекла время. Только через полчаса, когда глаза стали закрываться сами собой, она, выглянув напоследок, увидела, что Тихоня идёт в сторону автобусной остановки.

Пока Женя окончательно не проснулась, ей казалось, что жизнь налаживается. Мама куда-то ушла, в доме было тихо, солнце светило сквозь оранжевые занавески, и комнату заполнял тёплый полусвет, в котором хотелось проваляться до скончания времён, ни о чём не думая, ничего не делая, глядя в растрескавшийся потолок и выискивая в тонких ниточках трещин знакомые очертания. «Лучшая подружка – мягкая подушка», – неотвязно вертелось в голове. Эти несколько слов были такими всеобъемлющими, огромными, как облака, что закрывали собой весь мир, всё плохое, что там было, всё будоражащее. В течение нескольких восхитительных мгновений вселенная Жени ограничивалась кроватью, тёплым стёганым одеялом и оранжевыми занавесками.

Потом девушка ощутила неудобную складку под спиной. А ещё потом – вспомнила, что произошло накануне. До того, как она вплелась в прихожую, разулась и упала в постель. Каждая минута прошедших суток встала перед ней, как яркая картинка, отчётливая и застывшая, так что можно было разглядывать, вертя туда-сюда, как открытку или кадр из кинофильма. Прошлое было данностью, которую оставалось только принять. Это случилось – именно так. Без оправданий и поблажек.

Сон улетучился. Занавески раздражали – старые, уродливые, давно хотела сменить, да всё не хватало денег.

Женя пощупала повязку. Шея болела уже не так сильно, но приятного было мало. Хорошо, что мамы нет дома – так тихо бывало только в её отсутствие. Если бы мать увидела эти бинты и грязный носовой платок на запястье, крику было бы… Это означало, что нужно срочно привести себя в порядок и измыслить что-нибудь правдоподобное на случай, если мама всё-таки заметит повреждения. Женя неохотно встала, выбрала в холодильнике водолазку с длинными рукавами, достала удобные штаны, в последний раз с сожалением оглянулась на постель с гостеприимно откинутым одеялом и пошла в ванную маскироваться. Больше всего на свете ей хотелось лечь и снова заснуть. Всё тело ныло – несильно, но противно. Голова была тяжёлой, в затылке покалывало, а уж о настроении и говорить не приходилось.

Пытаясь придать своей помятой физиономии хотя бы отдалённо приличный вид, Женя долго возилась перед зеркалом. Мыло, вода, тональный крем и прочие ухищрения помогали плохо, но всё-таки помогали. А вот чем извести клятву, от невыполнения которой можно умереть? Такого мыла ещё не выпустили. Женя снова и снова с маниакальным упорством напоминала себе, что теперь она вынуждена будет смотреть, как россомахи безуспешно ловят убийц, знать, где искать их, и не иметь возможности помочь клану ни словом, ни делом. Конечно, можно было нарушить клятву и пожертвовать собой, или, как Пятнистый, наплевать на клятву, но об этом девушка не думала. «В крайнем случае, – решила она. – В самом крайнем случае, если не будет другого выхода». Надо было удостовериться, что другого выхода действительно нет. Надо было искать. Женя вспомнила о зубах, вонзающихся в шею, о ледяном ужасе, охватывающем и сковывающем от пяток до макушки. Она теперь знала, что чувствовали те, другие, в свои последние минуты. Как они умирали.

Жене вдруг отчаянно, до дрожи, до скрежета зубов захотелось жить. Напиться, уехать куда-нибудь к тёплому морю, протанцевать ночь напролёт на тупой дискотеке, из тех, что никогда ей не нравились, объесться мороженого, поскандалить с мамой, разбить все тарелки в доме. Нет, наоборот, обнять маму и попросить прощения за всё-всё, что сделала, чего не делала, чего хотела, чего не хотела.

А время вдруг ускорилось, каждая секунда стала осязаемой, как песчинка в горсти. Песчинки утекали, как ни лови, уносились в пространство, и становилось понятно, что их куда меньше, чем надо.

Женя бродила по квартире, вытерла пыль с книжных полок, сгрызла яблоко, три раза послушала одну и ту же песню на стареньком магнитофоне. Потом магнитофон зажевал кассету, и пришлось забросить музыку – о том, чтобы распутывать плёнку дрожащими пальцами, не могло быть и речи. Она старалась поймать в заполнившей её трусливой пустоте хоть одну мысль, хотя бы что-то стоящее, что могло бы спасти – её и других. За мыслями можно было гоняться с сачком, но и сачок не помог бы. Крайняя необходимость быть сообразительной всегда лишала Женю способности трезво мыслить. Да и пьяно тоже.

Самое меньшее в десятый раз проходя через прихожую, Женя споткнулась о брошенную на пол сумку. Не ту, что была с ней накануне, побольше и потемнее. Наверное, она упала с переполненной вешалки, когда Женя втискивала между скопившимися за много лет поношенными куртками свою. Мама никогда не выбрасывала верхнюю одежду, даже если та совершенно ни на что не годилась. Говорила, что запасные вещи для дачи или похода никогда не помешают. Правда, дачу они давным-давно продали, а в походы отродясь не ходили. Но куртки ждали своего часа, распространяя вокруг запах нафталина и оттесняя новые одёжки на табуретку, ручки шкафа и вбитые в деревянную дверь гвозди.

Женя подняла оказавшуюся довольно тяжёлой сумку и заглянула внутрь. Она никак не могла вспомнить, когда и где набрала столько книг. В библиотеке вроде бы не была за весь последний месяц ни разу, у Вали ничего не брала, у подруг – тоже. В сумке оказались не книги, а папки, довольно громоздкие и старые, полные разрозненных листов и древних школьных тетрадей с серыми и синими обложками без картинок и глянца. Листы были пронумерованы, датированы и аккуратно скреплены канцелярскими скрепками.

«Вечер», – вспомнила Женя.

Она же забрала записи домой, чтобы прочесть! И даже не бралась!

Запершись в комнате на всё тот же многострадальный стул, чтобы обезопасить себя от маминого неожиданного вторжения, Женя уселась читать.

Глава 10. Ручеёк.

Фотографию Ручейка, строгой и неуловимо радостной, Женя поставила на стол, прислонив к стакану с карандашами. Надо было просто сосредоточиться, прочесть хотя бы несколько страниц, и тогда могло стать не так страшно и пусто. И, может быть, нашёлся бы выход. Женя ненадолго представила, как находит какую-нибудь лазейку – неважно, какую, приходит к Манускрипту, рассказывает всё. Они ловят Пятнистого, и Тихоню, и ту женщину с алыми прядями, и того, кто это всё придумал. Насладиться видением их лиц, испуганных и поражённых, почувствовать, что впереди теперь много времени, не омрачённого ничем. «Я сразу поняла, что надо прочесть!» – вот как она скажет Вале. Что сразу догадалась, что умеет думать и находить выходы в самых тяжёлых ситуациях. Что она не просто рыжая дурёха в необъятном свитере, у которой чуть что глаза на мокром месте и волосы вечно лежат не так. Женя бросила быстрый взгляд в зеркало. Честнее было бы сказать – торчат не так. Её волосы редко когда лежали. Разве что под действием пары баллончиков лака.

«Не отвлекайся!» – напомнила себе Женя.

Дневника в полном смысле этого слова папка не содержала. Там были заметки, соображения, странные незаконченные рисунки. Круг, поделенный на секции, каждая секция грубо заштрихована своим цветом… В секциях стояли ещё какие-то буквы, но это ни о чём не говорило Жене. Cхема из извилистых линий безо всяких обозначений вообще поставила девушку в тупик. А может быть, у Ручейка просто не писала ручка, и пришлось рисовать всяческую чепуху, чтобы привести её в рабочее состояние. То, что Женя разобрала, включало таблицу с оценками за четверть и за год по различным предметам в зависимости от того, какой едой питались – белковой или одними овощами: огурцами и картошкой. Потом попалась изложенная на бумаге история клятвы на крови. Звучало действительно страшновато. «Они резали руки, – гласила записка. – И я сказала им, что это мальчишество. В наше время заниматься такими вещами глупо. Это дешёвый шик, ничего больше. Если бы об этом узнали в их школе, то общественность вмешалась бы. Но и я по-товарищески поговорила с ними – если мы пока что никому не говорим, то это ведь не значит, что можно всем с ума посходить и творить что попало. Они меня не слушались. Я напомнила, кто старший в отсутствие Вениамина, но не смогла их остановить. Не вязать же. Мы уже забыли об этом случае, но потом узнали, что Икс нарушил их клятву. Кажется, он торжественно побещал никогда не гулять с девушками, а через год пригласил кого-то в кино. Сразу после этого порезы стали кровоточить. Кровь не останавливалась несколько дней, как бы они не старались. Но умер Икс не от этого. Сказали, простуда. Он пролежал с температурой три дня. Вениамин говорит, что это совершенно ничего не доказывает. У нас мало данных, и это ненаучно. Ведь умер только Икс, это могло быть стечением обстоятельств, могло просто так совпасть. Для того, чтобы доказать это, нужно, чтобы многие и многие НО по всему СССР давали такие клятвы и потом нарушали их. Но если в будущем это понадобится, если появится такая статистика, я записала этот случай. Люди будущего будут знать».

Очевидно, Ручеёк не только записала, но и рассказала об этом нескольким знакомым. Или не только она. По крайней мере, Женя поняла, откуда взялось известие о том, что клятва на крови не может быть нарушена под страхом смерти. Очевидно, никто из рассказывавших об этом ей самой не читал записи Ручейка. Одна только Эхо – или прочла, или знала от самой давно умершей главы клана. Впрочем, тогда они звали её председателем ЦОМВИНОЧО. Никакого клана не было. Женя задумалась – сколько ещё россомах ясно представляют, что всему клану и всем россомашьим традициям так мало лет? Кто ещё, кроме Вечера, разбирается в этом всерьёз? Она готова была поверить, что Манускрипт понимает всё вполне ясно. Остальные, похоже, не задумывались над тем, откуда что взялось – легенды, предания, правила, ритуальные цацки?

По крайней мере, в случае с клятвой всё было не так уж предопределено. Оставался шанс нарушить её и выжить. И всё-таки Женя ещё не могла решиться – между ней и этим последним шагом как будто стояла невидимая, но очень прочная стена. И, хотя переступить её было вполне реально, сделать это было всё равно что броситься в пропасть глубиной с километр – даже если в качестве утешения пообещают возможно (только возможно!) подложить внизу матрац.

По крайней мере, Женя поняла, что ей нужно искать. Надо было обязательно проверить, как часто давали клятву на крови и как часто её нарушали. Ну, и, конечно, живы ли нарушители, если такие есть. Она даже записала это в своём блокноте, где обычно отмечала важные дела. Потом – конечно, интересно, что ещё из происходящего с россомахами придумали эти ребята.

Женя принялась листать дальше. Постепенно Ручеёк вырисовывалась перед ней – ясно, как на фотографии, или даже как живой человек, с которым случалось общаться. Она была очень ответственна, аккуратна, с красивым почерком, с привычкой ставить даты в одном и том же месте страницы. Так и казалось, что следующей строчкой должно быть что-то вроде «Домашняя работа». С другой стороны, эта девушка любила засушивать цветы где попало, и Жене то и дело попадались подснежники и ромашки, а иногда и какие-то мудрёные травы, едва не рассыпавшиеся в пыль от прикосновения. Пара совсем не относившихся к делу записок, тоже валявшихся в папке, говорила о том, что эти записи были самым секретным, что вообще могло найтись в вещах Ручейка при её жизни. Иначе зачем она хранила бы здесь обрывок бумаги с приглашением в театр, где просили встретиться «в восемь у клумбы, той самой, ты знаешь, какой».

Потом Женя всё-таки нашла небольшой личный дневник, ранний – судя по немного детскому почерку и по тому, что он был написан карандашом. Это была мятая тетрадка с обмахрившимися краями. На обложке чернилами изображены пышный букет роз, перевязанный кудряво извивающейся лентой, серп и молот, пятиконечная звезда и парусник в бурном море.

С обратной стороны на обложке – старательно вымаранные имя и фамилия. Очевидно, хозяйка дневника сделала это позже, когда уже собирала записи в эту папку. Первые страницы были посвящены обычным школьным делам и заботам. Размышления о друзьях, ссора с одноклассницей, прочитанный недавно «Евгений Онегин» и в связи с этим несколько абзацев о том, как на самом деле должен вести себя влюблённый юноша, если он не буржуй и не дурак. Почему-то потом была целая страница о победе социализма во всём мире и короткий список стран, где в этом случае хотела бы побывать Ручеёк – Бразилия, Франция, Чад и Перу. Потом было описание полнолуния – судя по некоторым намёкам, такое происходило с Ручейком уже не впервые, и всегда повторялось. Ручеёк писала о странном сне, где она бродила по очень тёмному лесу и ловила зайца на звук. Писала о том, что в полнолуние, встречая маму с работы, слышит её шаги задолго до того, как та повернёт за угол, и её действительно можно будет увидеть и услышать. Ни о каких НО и тем более уж ни о каких россомахах Ручеёк не упоминала. Она только огорчалась, что не может так постоянно – тогда она слышала бы, как подкрадывается какой-то Филиппов, чтобы дёрнуть её за косу. Значит, не знала, не понимала и никак не собиралась называть.

Потом Женя прочла целую страницу радости по поводу предстоящего отъезда в пионерский лагерь, на море. Конечно, не «Артек» (Ручеёк мечтала отдохнуть в «Артеке»), но тоже на побережье, тоже среди скал, и там, конечно, будет хотя бы одна лодка. Ручеёк заботливо приложила и список вещей – чтобы ничего не забыть. Женя пролистала сандалии, зубной порошок и цветные карандаши, зевнула, потянулась, хотела уже сделать перерыв и позавтракать, когда увидела в дневнике знакомое имя – Вениамин. Она перечитала ещё раз. Ошибки быть не могло. Вениамин был вожатым, он рассказывал детям о звёздах, дальних путешествиях, подвиге полярников, долго дрейфовавших на льдине, но не терявших присутствия духа. Ручеёк писала о нём восторженно, много и каким-то другим почерком – было совершенно ясно, что она по уши влюблена. По крайней мере, этот вывод напрашивался сам собой. Женя перечитала ещё раз, потом двинулась дальше.

Итак, Вениамин, молодой вожатый, кумир отдыхающих детей, известный рассказчик – и оборотень. Он заметил в Ручейке основные признаки и рассказал ей то, что знал. О полнолунии, о странностях, обнаруженных им у себя и у брата. Рассказал, что, видимо, такие, как они, часто бессознательно сходятся – вот и у него несколько приятелей такие же, а между тем сколько он ни смотрел вокруг – других НО нет. НО – это они придумывают вместе, пока над Ручейком подтрунивают подруги – «тили-тили-тесто». Нет, Вениамин её не любит. Он упивается ролью наставника, он радуется, что нашёл ещё одну похожую на себя и явно умненькую девочку, однако – никакого другого внимания Ручеёк не получила. Зато она становится самой преданной помощницей Вениамина – беззаветно, безответно и радостно верной. Они из одного города, и продолжают общаться после того, как заканчивается лето. Вениамин увлечён, он считает, что человечество вот-вот должно эволюционировать – в связи с победами социализма. И что они – первые новые люди. НО-люди. Люди Новых Особенностей. Чтобы изучать самих себя ради будущих свершений, дети – Ручеёк, её подруга и некоторые другие, присоединившиеся к ЦОМВИНОЧО позже, дружно записываются в кружок юных биологов, целыми днями просиживают на биостанции – и пишут те самые записки, которые потом в толстых папках попадут от Эхо к Вечеру. Ручеёк счастлива – она помогает Вениамину организовывать сборы ЦОМВИНОЧО, рьянее всех занимается в кружке, до дыр зачитывает всё, что можно достать о теории Дарвина. Она живёт общим делом, единственным, что связывает её с молодым россомахой.

Женя листала дневник торопливо, слюнявя пальцы и иногда случайно сминая страницы. Ни слова об оборотнях она не нашла. Дневник обрывался на длинном и развесистом признании в любви, которого, очевидно, так и не услышал Вениамин. Местами буквы расплывались от слёз, но Женя и не хотела доискиваться, что там – читать это казалось ей так же подло, как подглядывать в замочную скважину. Но одну фразу она всё-таки прочла – «Я буду любить его всегда» – мелко вписанную в половинку последнего ряда клеток.

Это были подростковые страдания девочки, которая прожила потом жизнь и умерла старушкой вроде Эхо. У неё, наверное, были дети и внуки, которые ни о чём не догадывались. И от неё не осталось ничего, кроме папки с этим залитым слезами дневником. Дальнейший просмотр содержимого папки дал только одно упоминания ликантропии – истинного оборотничества, когда можно полностью превращаться в зверя, обычно волка. Это было связано с шерстью, выросшей у кого-то на лице в очередное полнолуние (Женя машинально пощупала подбородок). Правда, тут же следовало уточнение, что это, конечно, средневековые заблуждения, основанные на неправильном трактовании явлений природы.

Закрыв недочитанную папку, Женя набрала номер Вечера.

Тот ответил немного сонным голосом – наверное, тоже привлекли к патрулированию.

– Ну как, читаешь? – спросил он.

– Читаю! – ответила Женя. – Но про оборотней ни слова. Только НО.

– Этого и следовало ожидать, – ничуть не удивился Вечер. – Оборотни – новейшее изобретение. Ты там об этом и не найдёшь. Я читаю это, чтобы выяснить, что у нас не изменилось с тех пор. А россомахи, они же дьявольские медведи, они же мишки гамми и милые пушистые – это выдумка новейших дней. Я ещё помню начало этого поветрия. Поначитались трудов всяких, не будем называть фамилий, нахватались мистических учений, вдобавок вернулись к религии и всё это щедро заполировали эзотерикой. От такой бормотухи чьи угодно мозги свернёт в трубочку. Ты давай дочитывай, делиться со мной будешь. А ещё хочу тебе энцефалограмму сделать. Можно?

Женя согласилась, даже не успев задуматься.

На другой день Валя снова пришёл к первой паре и уселся рядом с ней, недвусмысленно переглянувшись с Костей. Костя вздохнул, но на стул претендовать не стал.

– С бобрым утром, Пламечко, – тихо сказал Валя, вытаскивая тетрадь.

Женя что-то невпопад ответила, кажется, про погоду. Она всё ещё не знала, что сказать Вале. И говорить ли что-то. Это была почти стена между ними. Их теперь разделяла Женина клятва, возможное Женино враньё, Женина помощь Свободным охотникам. Даже одно то, что девушка знала об Охотниках, уже отдаляло её от Странника на полгалактики. Странник не кусал людей на тёмных улицах, и он не давал обещаний помогать сумасшедшим. А она дала.

– Ты что, не с той ноги встала? – осведомился Валя. – Прямо на себя не похожа. Болеешь или что?

– Или что, – тихо сказала Женя.

Внутри что-то жгуче взорвалось: «Не болтай! Не смей! Не говори!». С бешено колотящимся сердцем, как после сильного испуга, Женя отвернулась и притворилась очень занятой копанием в сумке. Когда она снова посмотрела на Валю, тот ещё терпеливо ждал.

– Или что или что? – осведомился он.

– Неважно, – ответила Женя. – Забудь. Я сейчас проснусь, приду в себя…

– В себя не надо, – хмыкнул Валя. – Какой нормальный человек торчит в себе? Есть куча мест, куда можно отправиться. И не надо мне тут про наркоманию. Незамутнённый разум может хихикнуться куда круче. Что, собственно, он регулярно и делает.

Женя не ответила.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – спокойно сказал Странник и занялся чтением толстой книги с закованным в доспехи чучелом на обложке.

Он часто читал на лекциях, если уж соизволял появиться. Это жутко бесило Женю, но не воспитывать же каждого великовозрастного оболтуса.

– Кстати, – Валя поднял взгляд от книги, – послезавтра у меня день рождения. Конечно, это мелочи на фоне исторического прогресса, но… Короче, приходи в гости, а? Тортик гарантирую. Ты любишь тортики?

– Нет, то есть, да, – ответила Женя. – Я…постараюсь.

– Не постарайся, а прийди, – поправил Валя. – А то грустно будет отмечать день рождения без девушки. Что это такое – одни парни! Прямо бар «Голубая устрица»!

– Бар чего? – переспросила Женя.

– А, ты ж не смотришь телек, – вздохнул Странник. – Ну и ладно. Но приходи всё равно.

– Да я даже не знаю, что тебе подарить!

– Свой приход, – лукаво улыбнулся Валя.

Женя не ответила, так как в аудиторию, на ходу перебирая бумажки в открытой папке, вошёл Мееее.

Лекция тянулась, как жевательная резинка, и из неё даже нельзя было надуть пузырь. Потом прозвенел звонок, потом они выстояли очередь за чаем и пончиками, потом снова высидели длинную лекцию, чуть интереснее, чем предыдущая. Потом не спеша потопали по жёлтой аллее в сторону дома. Девушка так ничего и не сказала Вале, она просто не могла.

– Так я тебя жду, послезавтра в пять, – напомнил Валя, прощаясь.

Женя кивнула и вошла в свой подъезд.

На площадке второго этажа её снова накрыл страх. Днём этого до сих пор не случалось, поэтому перепугалась не на шутку. Озноб был таким сильным, что она не смогла подниматься дальше. Пришлось сесть на ступеньку, прислонившись к стене, обнять колени руками и мысленно молиться, чтобы мимо не прошёл никто из соседей. Жене совсем не хотелось, чтобы её увидели такой. Маме она бы ничего не смогла объяснить.

Ужас на этот раз был такой силы, что перед глазами замелькали фиолетовые круги. Внутренним зрением Женя видела бескрайние оледенелые просторы, тёмные и холодные, где весь окружающий лёд ощущался только шестым чувством, потому что глаза не видели ничего, кроме нескольких тусклых звёзд в чернильном небе. Если бы не звёзды, было бы вообще тяжело определить, где верх, где низ. Под толщей льда – в несколько километров, не меньше – была тёмная, мёртвая и спокойная вода. Пустой оледенелый мир, где нет ничего и никого, кроме льда, воды и снега. Тысячелетия и километры холодного кошмара. И никакой надежды.

Женя понимала, почему с ней происходит то, что происходит. Она заслужила это, заслужила своим предательством, и нечего хныкать.

Озноб не исчез, а только стал слабее, как ноющая боль, не утихающая, но такая, к которой можно притерпеться со временем. Видение замёрзшего мира отступило. Женя смогла подняться и, опираясь на перила, добраться до своей двери. Уже в своей комнате, плюхнувшись на кровать, она вдруг сообразила – и эта неожиданная мысль уколола больнее, чем все ознобы на свете. Женя вспомнила, что в последние дни Валя жаловался на постоянный мороз, который не отпускал его, как других. Верить в это совершенно не хотелось, Женя отдала бы всё на свете, чтобы ошибиться… Натягивая плед и изо всех сил стараясь успокоить себя видом знакомых предметов, запахом любимых духов, девушка одновременно лихорадочно думала. Это был первый приступ с того времени, как она дала клятву. И – первый приступ такой силы и длительности. Получается…

Она не знала, как чувствовали себя Пятнистый и остальные Свободные охотники, а если бы знала… Женя встала с кровати, волоча за собой плед, добралась до стола, открыла папку Ручейка и принялась лихорадочно её листать. Они наверняка писали что-то об ознобе. Если не найдётся в этой, придётся звонить Вечеру и просить остальные записи. Женя должна была обязательно найти информацию, чтобы решить, как быть дальше. Работая, она временно отогнала от себя сомнения относительно Вали. Так хотелось, чтобы он был чист, чтобы он был сильным и свободным. Чтобы никогда и никто не пострадал от его зубов. Иначе на всём свете не оставалось никого, кому можно было бы доверять.

В тот вечер она закончила чтение папки, но ничего не нашла, кроме упоминания о повышенном иммунитете против гриппа и простудных заболеваний. Оставалось снова ехать к Вечеру и просить у него что-нибудь ещё.

Глава 11. День рождения.

– Плаамечко!!! – радостно завопил Валя, с порога сграбастывая Женю в обьятия. – Ты пришла! Пить будем!

Женя неловко сунула ему подарок, упакованный и перевязанный ленточкой. В магазине были только розовые, и девушка искренне надеялась, что Валя не покажет их никому.

– Спасибо! – громогласно ответствовал Валя. – Проходи, знакомить буду.

– Вы Женя, должно быть? – вкрадчиво спросил, выходя из кухни, высокий седоватый мужчина с квадратной нижней челюстью и проницательными серыми глазами.

– Э…В общем, да, – ответила девушка, почему-то краснея.

– Меня зовут Дмитрий Иванович, – мужчина протянул руку с перстнем-печаткой на мизинце. – Я отец Валентина, – Валя почему-то скорчил рожу, на что Дмитрий Иванович не обратил никакого внимания. – Рад знакомству.

Женя вложила свою ладонь в его и чуть не вскрикнула – Дмитрий Иванович почти раздавил ей кисть. Он ходил по дому в дорогом костюме, как будто собрался куда-то в гости или на встречу, и не в тапочках, а в лакированных туфлях. Валя, напротив, встречал гостей в джинсах неопределённого цвета и расстёгнутой рубашке. На его груди болтался кулон в виде клыка, а руки, как всегда, были по локоть в фенечках. Трудно представить себе кого-то, кто меньше был бы похож на Дмитрия Ивановича.

– Валечка, зайчик, торт в холодильнике! – сообщил из кухни тоненький ласковый голос, и оттуда появилась Валина мама – стройная, светловолосая, очень похожая на сына, в фартуке поверх нарядного платья. – Мы пойдём сейчас, а ты не перепутай ничего, хорошо? А, это вы Женя? Очень приятно!

– Скажите, Женя, вы ведь не из этих? – осведомился Дмитрий Иванович, кивая куда-то вглубь квартиры, откуда доносились смех и вопли.

– Ннет, – на всякий случай сказала Женя, не очень понимая, о ком он.

– Это хорошо, – заключил Дмитрий Иванович. – Прекрасно, что Валентин общается с нормальными людьми. Скажите, Женя, а вы читали…

– Дима, давай не сейчас, – решительно прервала его мама. – У нас сегодня праздник, и мы опаздываем. Пусть молодые общаются с молодыми.

Дмитрий Иванович нехотя согласился с женой, и Валя повел Женю к себе. В его комнате было полно народу, всё сплошь длинноволосого и довольно громкого. Большую часть комнаты занимал накрытый стол, но на оставшемся пространстве компания ухитрялась довольно весело тусоваться, размахивать руками и даже бороться – конечно, не в полную силу.

– Разреши представить, – Валя церемонно указал на ближайшего гостя – высокого худого юношу с прямыми светлыми волосами, собранными в хвост. – Это Вик, мой друг. Он орк, и я его ненавижу. Вик, правда, я тебя ненавижу? – Валя и Вик скорчили друг другу жуткие рожи. – Это Женя. Это Росич, это Ингвар, это Майтимо, это Голлум, а это, – Валя выдержал торжественную паузу, – Князь собственной персоной.

Женя изобразила натянутую улыбку, тут же перепутала имена и лица и осторожно присела на самый краешек кровати.

Болтовня возобновилась.

– Так я что, на мне ещё три хита было, а мастер…

– Носок потом с ветки снимали копьём. До сих пор не пойму, кто его туда…

– Дура полная. Я её оглушил по правилам, а она реветь.

– Пришли мы под крепость, а там…

– Хороший арбалет пятьсот стоит.

– Пятьсот чего?

– Рваных ботинок, блин!

– Да они уроды, не было у них никакого сертификата, понты это всё.

– И пошли ж мы поманьячить, ну, тогда ночь была холодная, а на дороге, где кабак, трое с факелами…

Женя бессмысленно таращилась то на одного, то на другого, не понимая, о чём идёт речь. У Вали зазвонил мобильный телефон.

– Привет, па, – сказал он. – Ага, спасибо. Да, празднуем. Угу. Не напьёмся, не бойся, мы только слегка поддадим. Нет, милиции не будет. Пап, ага. Да хоть сегодня, хоть завтра. Ну, или в понедельник, в понедельник тоже можно.

– Папа? – спросила Женя, когда он нажал «отбой». – Он тебе из кухни звонит?

– Это родной отец, – пояснил Валя. – А то отчим, просто он любит себя отцом называть. У них с мамой своих нет. А я тебе говорю, – вставил он в общий разговор, – что нифига подобного не было. Я там тоже стоял, и ничего мы не нарушали.

– Да как же! – возмутился Вик. – Закидали сертификатами, воители тоже мне. Я вот тебе сейчас объясню, блин…

Вика прервали его родители, появившиеся в дверях с подарком.

– Валентин, я пришёл выпить за твоё здоровье, – объявил Дмитрий Иванович таким торжественным голосом, как будто он собирался по меньшей мере вручить Вале орден. – И потом мы с твоей матерью оставим вас веселиться.

Валя открыл шампанское, после чего Дмитрий Иванович, стоя с бокалом в руках, толкнул длинную прочувствованную речь – что-то про светлое будущее, ответственность и трудолюбие. Вик, казалось, уснул стоя. Остальные переглядывались, выражая одними глазами всё, что было бы неприлично сказать.

– Открой подарок, пожалуйста! – потребовал Дмитрий Иванович, опрокинув свою порцию залпом, как водку.

В яркой обёртке содержался десяток ярких брошюрок. «Как стать миллионером», – гласила верхняя в стопке. «Путь к успеху», – обещал корешок следующей.

– Спасибо, – выдавил Валя с довольно кислой физиономией.

– Обязательно прочти, – сказал Дмитрий Иванович, поднимая указательный палец. – Это очень хорошее чтение для молодого человека.

– Угу, – вздохнул Валя.

Произведя воспитательную работу, Дмитрий Иванович повёл жену в прихожую. Вскоре хлопнула входная дверь, и гости заметно оживились.

– Налетай! – скомандовал Валя. – Пламечко, садись со мной. Будем пить за меня, любимого, меня, красивого, меня, замечательного и очень скромного.

– Валь, – тихо спросила Женя, надеясь, что за общим гулом и стуком вилок её не услышат остальные. – Тебя ещё морозит?

– Есть немножко, – ответил он, жуя бутерброд с ветчиной. – Но я средство открыл. Вечером глинтвейн, и спишь как убитый. Только надо корицы побольше класть. Это, наверное, у меня какая-нибудь предрасположенность. Вечер говорил. А что?

– Да ничего, – отозвалась Женя. – Просто вспомнила, что тебе было плохо.

Валя улыбнулся.

– Спасибо, Пламечко.

Смотреть на еду Женя не могла – внутри всё так же тупо ныло и холодило. Колени сводило, как в школе перед прививкой – с небольшими перерывами это продолжалось уже второй день.

– А ты что – тоже? – осведомился Валя. – Ведь всё же в порядке было!

Женя не ответила.

– Нет, ты скажи, я прав? – не унимался Валя.

Женя думала, что надо узнать, как чувствует себя Пятнистый, и что хорошо бы попытаться отогреться чаем. Она уже знала, что второе бесполезно, но мысль о чём-то горячем, о раскалённой чашке в руках была по-прежнему заманчивой.

– Нет, ты мне скажи! – повторил Валя, отмахнувшись от Вика, пытавшегося что-то выяснить об их общем знакомом.

– Есть немного, – неохотно отозвалась девушка.

В сущности, особо запираться не имело смысла – Валя всё равно догадался бы. Да и что это доказывало? Женя была уверена, что пока никто не задумывается о связи самочувствия и отношения к Свободным Охотникам. Да и ей это пришло в голову совсем недавно – ещё проверять и проверять.

Ребята налили ещё по одной, и ещё по одной, и ещё. Нетрезвый спор перетекал в небольшую ссору, а потом Вик ухватил гитару и снова принялся петь что-то о старой цитадели, последнем воине, чёрной верности и тому подобных странностях, в которых Женя ровным счётом ничего не понимала. Казалось, гости совсем забыли об имениннике, поглощённые спором, вином и песнями. В комнате повисла какая-то отчуждённость. Двое курили в форточку, напуская, тем не менее, в комнату горький дым, Вик горланил песни, и один из гостей подтягивал ему, никак не попадая в такт. Остальные о чём-то громко беседовали, сбившись тесной группой на противоположном конце стола.

– Давно это у тебя? – тихо спросил Валя.

– Не очень, – пожав плечами, ответила Женя.

Ей было довольно неуютно в этой шумной компании, где она никого не знала, ничего не понимала и никем не интересовалась. Замечательные вкусности, которые наверняка готовила Валина мама, застревали в горле, и майонез не помогал. Даже Валя казался каким-то чужим. Уйти было неудобно. По большому счёту, Жене даже не хотелось домой – и сидеть в Валиной квартире не хотелось. В тот день мир выглядел довольно неуютным местом, где невозможно было найти действительно заманчивый закуток.

– Нет, ну должна же быть причина, – Валя говорил так, как будто пытался убедить то ли сам себя, то ли Женю.

– Я её не знаю, – ответила девушка. – Может, у меня здоровье слабое.

– Бедолага, – сочувственно вздохнул Валя. – Ты только не уходи, мне нравится, что ты в гостях.

Женя кивнула.

– Ладно, посижу ещё.

Потом они играли в «корову» – правда, для Жени это оказалось довольно сложно: она не знала половины слов, которые загадывали ребята. Когда же наконец смогла отгадать, то из мести загадала слово «трансцендентализм», в процессе изображения которого двое гостей заснули в креслах. Остальным «корова» надоела, и они продолжили жарко спорить о своих делах, а Вик принялся диктовать самому щуплому и непричёсанному юноше слова песен и аккорды.

– Значит, пиши, – кричал он, перекрывая общий галдёж, – аэм, еэм, дээм, Кровавый закат догорал, мы вышли в последний бой. Кровавый закат – да, записал?

В комнате уже клубился густой сигаретный дым. Женя стала кашлять, и Валя увёл её на кухню.

В отличие от довольно захламлённой Валиной комнаты, кухня представляла собой нечто беспредельно дорогое, современное и стерильное. На огромном холодильнике разместились цветные магниты, и державшие пару записок на жёлтых стикерах, и висевшие просто так – для красоты. Кухонный стол освещала самовлюблённая авангардная лампа невразумительной формы.

– Хочешь свечки задуем? – предложил Валя, извлекая из холодильника торт с выведенным на верхнем корже шоколадным поздравлением. – Нафиг, нафиг, кричали пьяные гости, выбрасывая хозяев с балкона, – зачем-то добавил он в пространство.

– Чего они так? – спросила Женя, кивая в коридор.

– Нормально. Праздник же. Каждый общается, с кем хочет. Я только так и люблю – чтобы никакого регламента, и не заставлять всех что-то делать. Мне вот хочется общаться с тобой, я и общаюсь, а они не мешают. А торт сожрём без них, Вика смешат свечки и всякие ритуалы. Он ржать будет, и ну его. А я люблю сладкое и свечки тоже люблю.

Женя улыбнулась.

– И я, – наконец решилась она. – Только оно портит фигуру.

– Такую фигуру не испортишь, – заявил Валя, доставая зажигалку.

Свечки Женя не сосчитала – но их было много, торт даже слегка смахивал на ежа.

Валя педантично зажёг каждую, потом набрал побольше воздуха и в один присест задул все.

– А где моё “Happy birthday to you”? – обиженным тоном осведомился он. – А и ладно. Ты будешь прямо отсюда или блюдечко достать?

Пока Женя соображала, что ответить, из ближайшего шкафчика появились фарфоровые блюдца.

– С голубой каёмочкой! – гордо сообщил Валя. – Хотя какой дурак торты режет! От них откусывать надо!

Женя хихикнула. Валя всё-таки разрезал торт и радостно протянул девушке блюдце с первым куском.

– Тротики рулят, – заявил он, вонзая зубы во второй. – Мамины рулят вдвойне. Наполеон – наш рулевой, чтобы ты не сомневалась. Ты не любишь сладкое?

– Люблю, – отозвалась Женя. – Но в горло не лезет. Ноет всё внутри.

– А ты по чуть-чуть, – посоветовал Валя. – Сейчас я глинт организую.

Он поставил на плиту маленькую блестящую кастрюльку и налил в неё вина.

– Ты вообще потерпи, привыкнешь со временем. Я ж вот привык, – Валя снова радостно вгрызся в торт. – Слушай, а это не может быть как эпидемия гриппа? Ну, перекашляем и поправимся, а?

Женя пожала плечами.

Она всё-таки рискнула откусить кусочек торта, и теперь размышляла, понравилось ей это или нет.

В дверь позвонили, и Валя пошёл открывать.

– С днём рождения! – через минуту раздалось в прихожей.

Женя откусила ещё кусочек и уставилась на гладкую поверхность стола.

– Пап, проходи сюда, – сказал Валя, открывая кухонную дверь. – Мы тут тортиком балуемся.

Женя бросила на дверь только один мимолётный взгляд. Ей было совершенно неинтересно смотреть на чужого разведённого отца – у неё и свой был. Но в ту же секунду расслабленность и спокойствие сменились пригвоздившим к табуретке холодом. В кухню, прижимая к себе объёмистый пакет, входил Тихоня. Жене даже в страшном сне не могло присниться, что он может быть чьим-то отцом. Тем более Валиным.

– О, perfect, – обрадовался он. – Сынок, знакомь-знакомь меня с девушкой! – и хихикнул осторожно, тихо, как-то слабосильно.

По Жениной спине гуськом побежали мурашки.

– Папа, это Пламечко, – с готовностью сообщил Валя, – Пламечко, это Тихоня, он тоже россомах.

Судя по всему, предполагалось, что с Тихоней они не знакомы. Значит, Валя всё-таки не замешан? Ещё вчера Женя ни за что бы не поверила, что Тихоня может принести ей такое облегчение.

– Очень п-приятно, – выдавила она, во все глаза глядя на Валю.

Валя, Валечка был свободен от этого кошмара, ни в чём не виноват, ничего такого не совершал. Его не нужно было бояться. Женя была готова даже расцеловать Тихоню.

– Perfect, – повторил Тихоня. – А что это вы отдельно от гостей кушаете?

Не дожидаясь ответа Вали, он закатил глаза под лоб.

– Ах да, я, наверное, прервал уединение, sorry, ребята, я не хотел.

– Да нет, они просто сладкое не любят, – оправдывающимся тоном произнёс Валя. – А мы любим. Хочешь?

Тихоня принял предложенное блюдце и принялся жеманно отщипывать по крошке самой маленькой чайной ложечкой, какая нашлась в ящике.

– Эти ужасные события совершенно выбили меня из колеи, – говорил он, выразительно глядя на Женю.

«Только проболтайся!» – предупреждал его взгляд.

Женя была счастлива не пробалтываться.

– Убийства, патрулирования, Сборы, поверишь, сынок, я чуть не забыл о твоём дне рождения. Terrible! – он тряхнул головой и вернулся к торту. – Ужасно. Но вы молодцы, что не унываете, празднуете, так сказать. Ты у меня уже такой взрослый! – Тихоня покачал головой и даже, кажется, немного прослезился. – Открывай подарок-то.

В свёртке оказался толстый банный халат с оранжевыми мишками и такие же тапочки. Валя покраснел до ушей, неловко стараясь спрятать одёжку за спину – подальше от Жени. Он всё-таки сдавленно поблагодарил.

– Чем занимаешься? – ласково спросил Тихоня. – Как поживаешь?

– Пап, ну как я могу поживать? – отозвался Валя, лихорадочно пряча подарок в стиральную машину.

Халат никак не хотел помещаться – наверное, мешала поспешность, с которой Валя пихал толстую махровую ткань в небольшое круглое окошко, – и Валя с остервенением проталкивал его внутрь.

– Хорошо я поживаю, – бормотал Странник, – замеч-чательно поживаю, блин! Очень даже. Учусь, шляюсь…

– А я вот по ночам патрулирую, днём работаю, – пожаловался Тихоня. – Совсем житья не стало. Одним кофе спасаюсь.

– А ты отдыхай побольше, – предложил Валя, вытирая вспотевший лоб. – Береги себя. В конце концов, что, ловить их некому больше? Да и не ловят особо никого. Хоть одного за всё время поймали? То-то и оно, что нет.

Женя готова была поклясться, что в этот момент Тихоня подмигнул ей.

– Конечно, никого, – согласился он. – А всё потому, of course, что организации как следует никакой. Верно, Пламечко?

Из кастрюльки с шипением убежал глинтвейн. Ругаясь, Валя ликвидировал последствия – оттирал следы губкой, выливал кипящее варево в кружку, швырял кастрюльку в раковину, не попадал, подбирал с пола…

Женя была избавлена от необходимости отвечать. Ей тоскливо и болезненно захотелось домой. Забиться в свою комнату за оранжевые занавески, снять одолженное у подруги гипермодное платье, в котором и не присядешь как следует, укрыться одеялом по самые уши – ничего не видеть, ничего не слышать и, желательно, ни о чём не думать.

– Так как вы полагаете, Пламечко? – снова мягко спросил Тихоня, когда Валя наконец навёл порядок и сел на табуретку.

– Папа, не мучай Женю, – перебил он. – На ней и так лица нет. Ты пей, Пламечко, – он поставил перед Женей исходящую ароматным паром кружку. – Увидишь, полегчает.

– Я не мучаю, я беседую, – с нажимом сказал Тихоня. – Не бойся, я девушек не обижаю, тем более твоих.

– Я и не говорю, что ты обижаешь! – вспыхнул Валя. – Я говорю…

– Пора домой, – прервала их Женя. – Я пойду, а, Странник?

– Ну! – возмутился Валя. – Ты же обещала ещё посидеть!

– Я посидела, – ответила Женя. – И ещё посидела тоже. Но сейчас устала и хочу домой.

– Пойду, наверное, я, – решил Тихоня. – Вижу, я и в самом деле лишний, isn’t it?

Валя не ответил.

– Так вот, увидимся, как договорились, – продолжил Тихоня. – И тогда уже поговорим больше. А сейчас развлекайся.

Валя вышел проводить отца, оставив Женю одну в пустой кухне, ещё пахнущей подгоревшим глинтвейном. Она отхлебнула из кружки. Уход Тихони был как схлынувшая волна. Стало тихо, спокойно и даже как-то тепло. Глинтвейн получился довольно крепким, но Женя продолжала машинально делать мелкие глотки, даже не замечая, как пьянеет. Внутри было пусто, жарко и легко. Немного погодя Жене стало казаться, что она может в любой момент взлететь, как воздушный шарик, и застрять под потолком.

– Женька, ты чего делаешь! – заволновался Валя, входя в кухню. – Ты ж не ела почти, ты закусывай давай. Хоть тортиком.

– Ага, – сказала Женя и хихикнула.

Валя показался ей очень смешным.

– Н-да, – заключил он. – Ну, спать ты точно будешь хорошо. Только домой бы тебя довести.

– Дойду, – храбро заявила Женя, опрокидывая остатки глинтвейна.

– Аха, – кивнул Валя, садясь рядом.

Женя несколько минут смотрела в тёмно-синее небо за окном. Безудержное веселье перетекало в грусть и обратно с лёгким плеском где-то между ушами.

– Ты хороший, Валь, – сообщила она, подумав. – Ты очень хороший человек. Настоящий друг и вообще молодец.

– Не, ну спасибо, конечно, – ответил Валя. – Но ты это чего?

Женя замолчала. Ей отчаянно хотелось рассказать Вале всё – и про Тихоню, и про Пятнистого, и про Свободных охотников, и про клятву на крови, данную у завязанных узлом качелей. Чтобы знал, дурашка, с кем связался, и бежал со всех ног, спасал свою жизнь, которая так нужна этой длинноволосой толпе. Они обязательно будут жалеть, если с Валей что-то случится. А Женя так и вообще себе ни за что не простит… В тот момент было действительно совершенно всё равно – умрёт она или нет. В конце концов, есть реинкарнация, рай и прочие прибежища для таких героев, которые спасли друзей ценой своей жизни.

– Валь, а клятва на крови – от неё точно умирают? – вместо всего этого спросила Женя.

– Не от неё, а если нарушат. Точно, – ответил Валя. – Когда буду жениться – возьму такую клятву, – пьяной Жене было не под силу разобраться, шутит он или серьёзно.

– А сам дашь? – ещё раз хихикнув спросила она.

Валя замялся и не ответил.

Умирать Жене не хотелось. Вот ни капельки. Особенно когда перед глазами, как саван, трепетала на ночном ветерке, дувшем из открытой форточки, белая занавеска. Девушка колебалась. Одна половина её натуры по-прежнему жаждала подвига, а другая мутным взглядом изучала живописные руины торта на блюдечке, желала жить, есть всякие лакомства и где-нибудь сладко покемарить. Дело решил инстинкт самосохранения. Собрав в кулак остатки воли, он ткнул Женю этим кулаком в бок, заставил подняться, ни слова не говоря, пройти в прихожую, поднатужившись, попасть в один рукав куртки, завязать шнурки ботинок – и так же молча уйти.

– Эй, ты что, обиделась? – недоумевал Валя. – Что с тобой?

Не дождавшись ответа, он принялся одеваться, ворча: «Вот засада!». Какая-то недрёманая сигнализация, ухитрившаяся спрятаться от алкоголя в глубинах Женькиного подсознания, подсказала, что парень идёт следом. И тогда россомашья натура, отзывавшаяся на имя Пламечко, решила уйти по самой что ни на есть россомашьей дороге. Женя никогда, даже под страхом смертной казни, не вспомнила бы, какими задворками она мчалась, стремясь оторваться от Вали. Пару раз она вполне отчётливо понимала, что несётся по залитой лунным светом стройке, протискивается в бесхозно валяющиеся ржавые трубы, ползёт по какому-то подвалу, извиваясь среди угловатых занозистых ящиков. Но каждое такое озарение продолжалось не больше доли секунды. Женя даже испугаться не успевала, даже понять, что, собственно, происходит. В остальное время она видела мир, как уютное чёрное желе, колыхающееся и меняющее очертания, несущее запахи и звуки, как торт на блюдечке с голубой каёмкой – хочешь, то попробуй, хочешь, это. Ища себе удобных просветов в этом чёрном колыхании, Женя всё время ощущала, что Валя следует за ней, как светлая гибкая тень, отстающая всего-то на считанные шаги бесшумных лап.

Тогда она представила Валю старой мышеловкой и, думая о том, как бы побыстрей и поаккуратней обойти проволочку, молниеносно ушла куда-то в сторону, в мягкие глубины, где никто, как ей казалось, не смог бы её найти. Валя рванулся следом. Женя не знала, кем он представляет её, но поняла, что Странник просто не успел рассказать, как обходят россомашьи уловки – а сам умел. Она собрала все силы для рывка и снова ушла куда-то влево и вниз. Валя отстал, но совсем немного. «Наверное, это глинтвейн», – спокойно подумала Женя, мечась из стороны в сторону. «Он был трезвее, вот и догоняет», – в этот момент из изгибов колеблющегося желе протянулась рука и схватила её.

– Пламечко, ну ты даёшь! – тяжело дыша, восхитился Валя.

Они стояли, как ни странно, недалеко от Жениного дома, под фонарём, на котором лиственно шелестели полусодранные объявления.

– Я за тобой через полгорода мёлся, – укоризненно произнёс Валя. – Куда понесло-то пьяную? А если бы машина?

Выглядел он так, как будто только что здорово подрался – куртка грязная, щека поцарапанная, на колене прореха. Женя вдруг поняла, что и сама похожа на трубочиста. Или на шпану бомжественную – так сто жизней назад папа называл соседей с пятого этажа, постоянно затапливавших их аккуратную кухню.

– Тебя там гости ждут, – напомнила Женя.

Земля решила уйти из-под ног – прогуляться или ещё чего. Пришлось схватиться за фонарный столб, который пока что стоял на месте.

– Я ребятам ключи оставил, они квартиру сами закроют, – сообщил Валя. – А я тебя домой поведу. А то ещё куда ломанёшься, ну тебя совсем.

– Пошли, – согласилась Женя.

Она всё ещё плохо соображала, поэтому реакция мамы совсем не пугала её. Проблем на свете не существовало – ну вот вообще никаких. Что за дело – провести Валю незаметно, и всё. А потом можно в карты поиграть. Можно даже целоваться. Женя храбро взглянула на Валю и сказала: «Пошли».

Дорогу до подъезда она помнила смутно, как во сне. Ей всё время хотелось прилечь на какую-нибудь лавочку и заснуть. Потом – уже даже не на лавочку, а просто под дерево пораскидистее. Или даже на газон. Или асфальт помягче найти… Валя несколько раз ловил девушку за локоть и возвращал в вертикальное положение. Женя относительно опомнилась только перед дверью в квартиру. Она ясно представила себе неспящую там маму, радостную встречу, ждущую её, Женю, и Странника, и прочие мелкие загвоздки, которые с радужных высот пьяного оптимизма смотрелись и вовсе незначительными, не больше микроба. Но отступать уже было неудобно – Валя стоял рядом, она его почти пригласила, не прогонять же. Тем более что страха по-прежнему не было. Было спокойное осознание проблем. Женя даже начала гордиться собой. Никогда она ещё не была так спокойна перед лицом неприятностей.

С третьей попытки вставив ключ в замочную скважину, Женя как могла тихо повернула его в замке. Как они миновали прихожую – на цыпочках, лётом или ещё каким-то совсем уж фантастическим способом – Женя не запомнила. Только уже закрыв дверь своей комнаты, она поняла, что мама не проснулась или куда-то ушла, что им ничего пока не грозит, и можно расслабиться.

– Теперь буду тебя сторожить, – шёпотом сообщил Валя. – Чтобы никуда больше не побежала.

– Ага, – ответила Женя, присаживаясь на краешек кровати.

Потом она, кажется, свернулась клубочком на покрывале. Озноб отошёл. Она потеряла его где-то в своей сумасшедшей дороге. Потом был глубокий сон – восхитительная темнота, которую никто не тревожил.

Женя проснулась рано – главным образом потому, что не привыкла спать в одежде. Она открыла глаза, когда будильник на неработающем телевизоре показывал шесть. Правда, чувствовала себя так, что впору было проспать и ещё часов десять – но циферблат будильника всегда производил на Женю магическое действие. Валя сладко спал прямо на полу у окна, сгребя для тепла свою куртку и покрывало с кровати.

– Валька, – Женя осторожно потрясла его за плечо. – Нам в Универ пора! Вставай, а?

– Чего? – во весь голос осведомился заспанный Валя.

– Шшшш, – испуганно шикнула девушка. – Маму разбудишь.

– Ага, маму, – Валя сел, прижимая к себе скомканную куртку, и принялся пальцами распутывать длинные волосы. – Маму, – повторил он уже шёпотом, как будто запоминая. – Вот это тебя вчера вырубило, Пламечко! Я даже удивился. Легла и уснула, как мёртвая.

– Собираемся! – напомнила Женя.

– После дня рождения учиться? – возмутился Валя, с удовольствием потягиваясь. – Вот уж нет.

– Как хочешь, – отозвалась Женя, с трудом преодолевая зевоту, и лихорадочно копаясь в шкафу. – А я пойду. Отвернись, переодеваться буду.

– Ну вот, – Валя состроил обиженную физиономию, но всё же дисциплинированно уткнулся лицом в куртку. – А на самое интересное меня и не позвали. Что ли с горя пойти на пары топиться?

Женя снова шикнула на него и принялась быстро переодеваться.

Впрочем, предосторожности не помогли им. Когда ребята, стараясь ступать как можно тише, прокрались в прихожую, они нос к носу столкнулись с Жениной мамой. Та несколько секунд набирала в грудь воздуха, застыв с раскрытой сумкой в руках, а потом ледяным тоном спросила: «Допрыгались?».

– Доброе утро, – как ни в чём не бывало, поздоровался Валя.

– Женя, что всё это значит? – осведомилась мама самым холодным и спокойным голосом на свете – наверное, такие в Антарктиде разливают и развозят по миру в жидком азоте.

Женя молчала. Язык моментально присох к нёбу, руки задрожали, ладони взмокли.

– Я жду, – сказала мама.

Женя подумала, что лучше бы её на месте убили.

– А, собственно, что такое? – поинтересовался Валя.

Мама проигнорировала его, по-прежнему с прищуром глядя на Женю.

– Нет, ты уж меня представь молодому человеку, – наконец изрекла она. – А то моя дочь с кем-то, оказывается, спит, а я даже не в курсе.

– В…следующий…раз…, – пролепетала Женя и замолчала.

Она могла бы рассказать маме, как всё было – но отчётливо понимала, что ей никто не поверит.

– Что в следующий раз? – мама приблизила лицо почти вплотную, как будто плохо слышала. – Я не поняла. А? – крикнула она в самое Женино ухо.

– Жень, пошли, – тихо сказал Валя. – Мы на пару опаздываем.

– Нет уж, молодой человек, – прошипела мама. – Вы себе идите, а я пока что ещё имею право поговорить с собственной дочерью.

– Так идёшь? – спросил Валя – ещё тише и ещё твёрже.

Женя стояла – ни туда, ни сюда. Ей казалось, что её пятки пустили корни в вытертый линолеум, и она больше никогда не сдвинется с места.

– Я тебя предупреждала, – вкрадчиво сказала мама. – Не говори потом, что не слышала. Я пелёнки стирать не буду, поняла?

– Ничего, – вмешался Валя. – Мы стиралку купим. Не беспокойтесь.

– Купите? – кривая мамина улыбка врезалась куда-то в селезёнку, как нож с изогнутым лезвием. – Свежо предание, да верится с трудом. Обещать легко, знаете ли. А дурочки верят, – закончила она с ударением на слове «дурочки».

Валя не стал отвечать. Просто взял Женю под локоть и потянул за собой – резко и сильно. Она успела осознать только, что едва не падает, что за спиной хлопнула входная дверь, и что настал конец света.

Валя молча тянул её за собой вниз по лестнице, потом – дальше, к выходу из подъезда, и ещё дальше – к автобусной остановке. Она просто шла следом, как привязанная, стараясь не спотыкаться. И только когда они дошли до проезжей части, ещё полупустой, разревелась.

Валя молчал. Усадил её на скамейку, купил в киоске чай и, прихлёбывая, стал ждать, пока Женя успокоится.

Плакать вечно нельзя – это непреложная истина.

Женя успокоилась не скоро. Люди оглядывались на неё, старушки участливо предлагали платочки, Валя выпил весь свой чай и успел заскучать, поскольку помогать плачущим не умел или не любил. И всё-таки слёзы наконец закончились. Плакать дальше Женя уже не могла, хотя ей странным образом не хотелось прекращать это занятие – то ли за слезами было удобно прятаться, то ли не хотелось думать, что же дальше. Дальше не виделось ничего. Она много раз хотела уйти от матери и начать жить отдельно, в гордом одиночестве и самостоятельно зарабатывая на хлеб, но всё как-то не получалось. А теперь, когда отношения были испорчены, мосты сожжены и ничего другого не оставалось – Женя никак не могла сказать себе, что пора. С одной стороны – ну как можно вмешиваться в её личную жизнь? Среди Жениных подруг не было ни одной, чья мама могла закатить такую сцену с упоминанием пелёнок, обманов и прочего. А с другой – Женя совершенно не знала, куда идти и что делать.

– Жень, не нервничай, – сказал Валя. – Обидно, конечно, но мамы обычно успокаиваются. Моя такое устроила, когда я пришёл домой пьяный. Думал – выгонит. А потом отпустило. Так что не дрейфь.

– Хорошо тебе, – всхлипнула Женя. – Ты парень. Парням всё можно.

– Чего? – Валя скомкал стаканчик. – Фигушки нам можно. Ты бы повесилась…, – он замолчал на секунду и продолжил уже спокойно. – Ну, мама и правда не подарок. Но ничего cверхъестественного. Неприятно, конечно, что она так… Если что, переезжай ко мне жить. Мои быстро привыкнут.

Женя встала. Если уж она рассорилась с мамой, то надо хотя бы с преподавателями не ссориться. А время поджимало. Её начинало знобить. В этот раз холод подкрадывался медленно, отвратительно тягуче, и сковывал снизу вверх.

– Надо идти, Валь, – сказала она, облизывая пересохшие губы. – А с мамой мы как-нибудь потом.

– Как хочешь, – пожал плечами Валя.

Памятник Великому Деятелю, укоризненно смотревший на опаздывающих студентов, они миновали почти на автопилоте. В вестибюле уже было почти пусто, и Женя подумала, что не хватало только наткнуться сейчас на одиноко фланирующего декана. Но декана не было. Вместо него в отдалении, у лифта, торчал Манускрипт с папкой под мышкой и допотопным портфелем в руке.

– Пошли, – торопила Женя.

– Ага, поздороваемся, – согласился Валя. – Он же не наш.

К лифту вели ступеньки, возле которых в уютном углу примостился ксерокс с неизменной очередью – хотя и небольшой, всё-таки звонок уже был. Валя с размаху бросился было на ступеньки, чтобы успеть на тот же лифт, который заберёт Манускрипта. Но очередь решила, что попираются её права, упруго отбросила парня и завозмущалась.

Женя, слегка отставшая, увидела, что с Манускриптом кто-то разговаривает. Этот кто-то стоял спиной, так что, понятное дело, она его не узнала. Когда Валя наконец разобрался с очередью и доказал свою лояльность, Манускрипт возмущённо крикнул: «Да вы что, с ума посходили? Не просите даже!» – и, преодолевая инерцию своего животика, побежал по лестнице.

– Ого, даёт! – восхитился Валя, остановившись, чтобы подождать девушку.

– Чего это он? – удивилась Женя.

– Наверное, на лапу предлагали, – пожал плечами Валя. – Говорят, он принципиальный, аж жуть. Мой друг ему конвертик как-то принёс, а он его конвертиком в портрет лица.

– Слушай, – Женя остановилась. – А где…взяточник?

– Чего? – не понял Валя.

– Я всё время смотрела, он не уходил по лестнице. И лифт не приезжал.

Валя резко развернулся.

– Он исчез просто. Я моргнула – а его нет, – сказала Женя. – Понимаешь? Он россомаха. И пришёл совсем не давать на лапу.

– А почему россомаха не может дать на лапу? – удивился Валя.

Женя ощутила, как внутри медленно закипает желание закатить беспечному эльфу-оборотню шикарную оплеуху, дёрнуть за ухо – что угодно, только бы пришёл в сознание и снял розовые очки.

– Блин, ты вообще понимаешь??? – только и провопила она.

Очередь у ксерокса, как по команде, развернулась в их сторону, и Валя потянул Женю в лифт.

– Меньше ори на людях, – раздражённо прошипел он, нажимая «ход».

– Ты вообще понимаешь, что это не просто так??? – не унималась Женя.

– Ну мало ли россомах ходит к главе клана, – пожал плечами Валя. – У тебя паранойя, Пламечко.

– И что, он ото всех убегает с воплями? – прищурилась Женя.

– Ну, от меня учителя в школе не так ещё бегали, – самодовольно ухмыльнулся Валя. – Но… ОЙ!

Лифт остановился, двери лениво расползлись в разные стороны, и на ребят буквально упал Манускрипт.

– Ой! – повторила Женя, хватая главу клана за рукав.

Манускрипт взвыл, и она отдёрнула руку, от чего тот немедленно завалился набок. Двери съехались, и лифт взмыл вверх.

– Ого, – покачал головой Валя, показывая на расплывающееся по рубашке Манускрипта красное пятно. – Похоже, пырнули чем-то.

– Ритуальным ножом, – прокашлял Манускрипт. – Только никому не говорите… В руку попал, несущественно…

– Но метил-то не в руку? – серьёзно спросил Валя.

Манускрипт кивнул.

– Ладно, не скажем, – решил Валя. – Пока что. Давайте где-то вас перевяжем, и тогда уж дальше разбираться.

Манускрипт шатался, как тяжело раненый – наверное, от испуга и боли. Они ввалились в пустую аудиторию, поддерживая его вдвоём. Валя усадил мужчину на первый подвернувшийся стул, пережимая руку выше раны.

– В аптечный киоск, быстро! – бросил он Жене. – А вы не дёргайтесь. Я держу.

Свободной рукой Валя вытащил свой ритуальный нож и положил на парту – так, чтобы быстро достать.

Как оказалось, Странник неплохо разбирался в первой медицинской помощи. Он возился с Манускриптом быстро и обдуманно, ни одного лишнего движения. Женя отвернулась, чтобы не видеть крови.

– Так кто это был? – спросил Валя за её спиной.

– Ты его не знаешь, – ответил Манускрипт. – Он на сборах почти не бывал.

– А чего хотел? – продолжил расспросы Валя. – Пламечко, ты уже можешь смотреть. Всё страшное закончилось. По крайней мере, на пока.

– Хотел…не имеет значения, – отозвался Манускрипт. – Сумасшедший какой-то.

– Так если сумасшедший, то надо как раз всех предупредить, – подала голос Женя.

– Нет, – Манускрипт уже немного пришёл в себя, и его голос звучал куда более спокойно и убедительно. – Паника будет.

– Ничего себе! – возмутился Валя. – А если он ещё кого-нибудь штрыкнёт да не промахнётся?

– Нет, у него лично на меня зуб, – твёрдо сказал Манускрипт. – Только на меня. И как раз из-за всей этой катавасии. Не все россомахи одинаково уравновешены. Поэтому приказываю – никуда дальше это не пускать. Надеюсь, я не должен брать с вас клятву на крови? Кажется, её уже было пролито достаточно для одного дня.

Глава 12. Озноб.

Ни на какие пары они опять не пошли – это стало уже плохой традицией, подумалось Жене. Вместо этого, поддерживая Манускрипта и то и дело оглядываясь, отправились к Вечеру.

Их встречали двое – Вечер и его упитанный полосатый котяра, сразу принявшийся тереться об ноги.

– Животное, брысь, – шикнул Вечер. – Видишь, дело серьёзное.

Валя помог Манускрипту войти.

– Вот, посмотри рану, – сказал он. – Я в первой помощи секу немного, но мало ли там…

Вечер кивнул и занялся раной Манускрипта. Всё время пока он работал, ребята сидели на диване. Жене казалось, что мир медленно умирает, гаснет, как красное пыльное солнце, и они вдвоём наблюдают за этим с недостижимо высокой горы. Им тоже грозит гибель – но это уже неважно. О ссоре с мамой она и не вспоминала – когда наступает конец света, никому уже нет дела до потенциальных пелёнок и незаконных детей. В этом даже было что-то занятное – как в приключении, о котором через много лет будешь вспоминать со смехом. Вот только многих лет у них, похоже, не было.

Валя прервал Женин апокалипсис, бесцеремонно зевнув.

– Не выспался я с тобой, – сказал он, потягиваясь.

– Ложись вздремни, – предложил Вечер. – И тебе, Манускрипт, советую. Сейчас плед принесу, два пледа. И ложитесь. Раненого на диван уложим, а ты, Странник, уж как-нибудь на ковре.

Валя кивнул, зевая ещё шире.

– Женя, а ты? – заботливо спросил хозяин квартиры. – На тебе лица нет. Домой пойдёшь или с ними?

У Жени где-то глубоко внутри росло и зрело ощущение, что никуда она не хочет идти. И тем более – домой. Потом оно раскрылось, как бутон, и плеснуло свежей росой в лицо. Это оказалось так легко – никуда не хотеть и принимать настоящий момент как есть.

– С ними, – кивнула девушка. – И я же всё равно к тебе собиралась. Помнишь, звонила?

– А, – Вечер хлопнул себя по лбу. – Тогда минутку. Сейчас устроим этим двоим тихий час, и пообщаемся тогда.

Оставив Манускрипта и Валю отдыхать, они переместились в кухню, а за ними грациозно скользнул кот. Его слегка приплюснутая морда выражала величайшую надежду. Но Вечер так и не открыл холодильник.

– Вот, – Женя плюхнула папку на кухонный стол. – Такое ощущение, что они придумали буквально всё. Но я главного не нашла – мороза. В смысле, когда нас морозит. А это же самое интересное.

– Ты права, – оживился Вечер. – Сейчас это особенно важно. И я приготовил ещё одну папку – из нечитанного. Пороемся вместе.

– И ещё я насчёт клятвы на крови проверить хотела, – сказала Женя. – Были ли ещё случаи?

– Это я тебе уже сейчас могу сказать, – Вечер уселся на табуретку и жестом пригласил Женю последовать его примеру.

Лицо его стало таким довольным и счастливым, как будто в мире не было ничего лучше старых папок, а он – единственный безраздельный владелец этого несметного богатства, и наслаждается им изо дня в день. Не менее довольный кот улёгся к нему на руки, свесил одну лапу и замурлыкал. Густые утробные звуки заполнили комнату. А едва Женя села рядом, кот подставил ей голову, толкая лбом в ладонь.

– Во нежничает, – покачал головой Вечер. – Животное, что с тобой? Не позорь меня!

Кот приоткрыл один глаз и снова закрыл его.

– Так я о чём, – спохватился Вечер. – Я могу тебе уже про клятву рассказать. Были и правда эпизоды, хотя для статистики их всё равно маловато. Один человек так прямо специально на себе проверил. А были случаи, когда дурачились – от великой любви, по пьяни, от мальчишества, по-всякому. Всерьёз поначалу никто не воспринимал, но действительно смерти имели место быть. Вот только ничего это не доказывает. Я не поленился архивы поднять – для научной работы дают. В медицинских картах – совершенно разные причины смерти у всего десятка. И что я докажу? Нет, для меня клятва на крови недоказуема. Хотя если не по-учёному, а по-человечески, то я бы не советовал её нарушать.

Вечер подмигнул.

– Вот один из двоих нарушил. Может, хоть одного нарушителя вживую понаблюдаю…

Женя не ответила, во все глаза глядя на Вечера.

– Ну, шучу, конечно, – успокоил тот. – Но в каждой шутке есть доля шутки. Я этого не хочу и вместе с тем… Хорошо бы. Я не злой, я биолог.

– Я уже ппоняла, – сказала Женя.

Её морозило уже не первый час, и от циничных предположений Вечера по спине полз по меньшей мере паковый лёд. Туманящемуся от ноющей боли сознанию показалось, что Вечер уже готов препарировать любого, кто ему попадётся.

«Успокойся, дура!» – приказала себе Женя и задрожала ещё сильнее. Кот поднялся, оставил хозяина, потянулся, бесцеремонно взгромоздился к ней на колени и заурчал ещё сильнее.

– Плохо тебе? – спросил Вечер.

– С чего ты взял?

– Да Животное беспокоится. Глянь какой ласковый. Он больных всегда так привечает. На руки лезет, гладить требует.

Словно в подтверждение его слов, котяра заворочался, устраиваясь поудобнее и старательно обнюхал Женины пальцы.

– Морозит, – сказала Женя.

Она не знала, думает ли Вечер в том же направлении, что и она, но посчитала, что не станет мешать ему догадаться. Она не обещала этого. Её никто об этом не просил.

– К слову о морозе, ты в курсе, сколько уже средств наизобретали? – оживился Вечер. – Одни глинтвейн особый варят, другие с травяными сборами экспериментируют, третьи вообще чёрт-те-что выдумывают. Я вот всегда говорил, что россомахи всё-таки люди. Нет такого природного подзатыльника, против которого таблетку бы не изобрели. И ведь мы не так давно всерьёз страдаем! Конечно, пока никто ни до чего эффективного не додумался, но я уверен, что это не за горами. Я тоже вот немного включился… Но пока что идей нет подходящих. Всё больше такие, что лучше морозиться, чем этой химией травиться. Но в последнее время я к Животному присматриваюсь. Уж очень хорошо у него получается. Вот посиди смирно – сама убедишься.

Жене, собственно, ничего другого не оставалось. Сбрасывать с колен увесистую тушку было почему-то жаль – уж больно блаженно мурлыкал Животное. Постепенно озноб уходил. Конечно, не полностью, но через некоторое время девушка уже ощущала его как будто издалека, сквозь стекло или толстое одеяло. К щекам прихлынула кровь, зрение прояснилось. Тогда Животное встал, обнюхал её нос, потянулся и спрыгнул на пол.

– Оценила? – улыбнулся Вечер. – Я тоже оценил.

Женя кивнула.

– Хорошо, так мы о клятве?

– Ага, – отозвалась Женя.

– Боюсь, она действительно работает. После того, как я признал, что я оборотень, мне приходится и такие вещи признавать, – Вечер развёл руками. – Но доказать я ничего не могу, механизм непонятен, да и вообще…

– Хорошо, – кивнула Женя. – А озноб?

– Давай поищем. Я уже сталкивался с упоминаниями, но чтобы всерьёз… Я тебе так скажу – похоже, раньше их почти не морозило. Они тут больше про пролетарскую совесть пишут. Озноб – это относительно новое явление. Как и всё, что связано собственно с россомахами.

– А когда россомахи уже назывались россомахами? – спросила Женя. – Тут есть записи об этом?

– Боюсь, нет, – покачал головой Вечер. – В принципе, это недавно произошло. ЦОМВИНОЧО заглохло, когда его члены повзрослели и занялись другими делами. То есть, оно не прекратило своё существование полностью – им ведь нужно было делиться с кем-то своими горестями, о которых только другим НО и расскажешь. Они даже новых принимали, но единицами и очень небрежно. В их число и я попал. Со мной особо никто не занимался, зато по первой же просьбе отдали архив. Они больше не верили, что изменят историю, видимо, это их и подкосило. Тогда было такое себе безвременье. Общались, но как-то так, через пень-колоду. И записей не вели. С тех пор никаких заметок не осталось, только грустные стихи. Был у нас один поэт – Винодел его звали. Хорошо писал, но мало и только когда трезвый. А трезвым он почти не бывал. Вот тогда нас начало морозить в первый раз – по крайней мере, по-настоящему. Я упоминания о такой же эпидемии искал-искал – утомился. Не было раньше. Может, ощущения были, но слабые, никто значения не придавал.

– А почему тогда Валя так убеждённо говорил, что озноб – признак чего-то неправильного, ну, что мы делаем не так? – спросила Женя. – И что будто бы он будет усиливаться, если мы ничего не предпримем.

– Так он ведь и усиливается, – ответил Вечер. – Разве сама не замечаешь? А второе я никак не докажу, это моё личное предположение.

– Твоё? – переспросила Женя. – А его как истину всем пересказывают…

– Ну…тут уж я ни при чём, – проворчал Вечер. – Люди любят истины назначать. Но вот в чём я убеждён, так это в том, что если дожидаться, пока всё будет проверено, то может так статься, что и проверять будет некому.

– Почему?

Вечер встал и приблизился к окну, в котором трепетали на ветру жёлтые листья. Открыл форточку. Подставил лицо сквозняку.

– Понимаешь, – начал он и замолчал, выбирая слова. – Я совершенно уверен, что россомахи появились не просто так. И что в их предназначение не входит кусание на улицах. Ты можешь это принять на веру?

– Я думала, наука ничего на веру не принимает, – ответила Женя.

– Наука – нет, а мы все живые люди, – вздохнул Вечер. – Я даже не надеюсь, что смогу это всё точно установить при своей жизни. Доказать – тем более. Да и вы, – он усмехнулся, – кровь вон сдавать не хотите.

– Я не хочу, – на всякий случай уточнила Женя.

– Если б ты одна, – сказал Вечер. – Ну да ладно, это мои проблемы. Но я сделал собственное маленькое исследование. Врачей у нас не любят, даже если они биологи, а вот на вопросы отвечать соглашаются. Озноб – это действительно что-то вроде второй совести. Только вот…пока он не смертелен. Мне кажется, его игнорируют и лечатся кто во что горазд. Кусачих-то тоже наверняка морозит. Разве что кто-то гениальный придумал средство, но вот это как раз мне сомнительно. Так что, помогаешь бумажки перебирать?

Вместо ответа Женя потянулась к ближайшей папке.

– Эту ты уже читала, – сообщил Вечер. – Подожди.

– Слушай, – вспомнила Женя. – Так кто всё-таки решил назвать россомах россомахами?

– Ну.., – Вечер замялся. – Вообще-то я так и не установил, кто придумал это первым. Но они даже моложе меня.

– А Странник сказал, что это Вениамин придумал.

– Ага, – со смехом согласился Вечер. – А моя разделочная доска была в пользовании у китайского императора, а ракетостроение придумали инки, а древние египтяне изобрели технологию зубной пасты «Жемчужная». Принято представлять вещи старше, чем они есть. Это внушает людям доверие. Изначально речь шла о возрождении традиций древних славян. Потом славян оставили для фона, а всё как есть приписали Вениамину. История – это вообще такая штука, что чем она новее, тем чаще её переписывают, как хотят. Ты ещё не слышала байку, что Вениамин был прямым потомком Владимира Красное Солнышко, а Владимир был россомахой? А ещё у нас дети Вениамина были – трое. Правда, быстро выяснилось, что заливали. Понимаешь, до чего доходит? Я вот однажды…

Вечера прервал сдавленный крик Манускрипта, донесшийся до них из комнаты.

Толкаясь в тесном коридоре, они бросились туда. Глава клана корчился на диване, по-детски пряча голову под подушкой. Валя, растрёпанный и слегка ошалелый, сидел на полу, сонно моргая и пытясь понять, где же он находится.

– Так, спокойно, – бросил Вечер. – Кс-кс, Животное…

Но кота не нужно было звать. Он запрыгнул на диван и улёгся на спину Манускрипта, так же сочно мурлыча, как и на руках у Жени, и не обращая внимания на дикие попытки сбросить себя.

– Только не когтями, Животное, – попросил Вечер. – Нам царапины не нужны.

В конце концов Манускрипт затих, еле слышно всхлипывая, как обиженный ребёнок. Животное полежал ещё немного, спрыгнул на пол и с независимым видом удалился в кухню.

– Манускрипт, морозило? – спросил Вечер, хотя ответ был очевиден.

Глава клана перевернулся на спину и, тяжело дыша, уставился в потолок.

– Значит, так, – прокряхтел он, время от времени сбиваясь на кашель, – всё, что здесь произошло, пока держать в секрете. Не хватало нам паники. Вечер, позвонишь Шиповнику и Груше. Скажешь о наших непредвиденных обстоятельствах. Они приедут, они знают, как поступить. А больше – никому!

Всё было так спокойно, как будто они обсуждали результаты футбольного матча или вопрос жизни на Марсе. Казалось, книги на полках тоже щурятся – сонно и слегка лукаво. Белые шторы на окнах колыхались лениво и мерно. Пылинки танцевали в солнечном луче медленно, с достоинством и как будто нехотя.

Вечер обернулся и тихо сказал: «Ребята, простите, но не могли бы вы на кухне посидеть?».

– Ну вот, – Валя встал и, возмущаясь, поволок на кухню своё одеяло. – ну вот, как всегда, – его ворчание приглушила дверь, стена и ещё одна дверь, а потом он демонстративно включил воду.

Вечер недвусмысленно кивнул Жене, и она поняла, что остаться под шумок не получится.

Пришлось горестно кивнуть и последовать за Валей. Она аккуратно прикрыла дверь за собой. Валя сидел в кухне и хлебал кипячёную воду прямо из чайника, немного проливая на рубашку.

– Не пили, а сушняк! – подмигнул он. – Садись.

– Я сейчас, Валь, – сказала Женя и вышла в ванную.

Она очень тихо посидела там, глядя на медленно капающую воду – специально чуть открутила кран, чтобы хоть на что-то смотреть. Потом спустила воду в унитазе и на цыпочках вышла в коридор. Они не слышали, как Женя ходит под дверью – из-за собственных голосов и шума воды. А вот она сама, как ни странно, могла разобрать слова, если напрячь слух. И напрягала его изо всех сил, стараясь даже дышать пореже.

– Я не…хочу… говорить, – прокряхтел Манускрипт. – Это…личное.

– Что может быть личного в ударе ритуальным ножом? – не отставал Вечер. Манускрипт притих. Вечер не торопил его с ответом. Казалось, учёному совершенно всё равно, скажет глава клана что-нибудь или нет.

– Послушай, – наконец нарушил молчание Вечер. – Смотри сам, вчера у нас трупы растут, как грибы после дождя, потом ты начинаешь расследование, поднимаешь всех на ноги, а сегодня тебя ударили ножом, и ты сам признаёшь, что это был один из нас… Ну неужели непонятно, какой тут напрашивается вывод. А если тебя убьют, что мы будем делать? Нет, я очень хотел бы знать, что произошло. Да, думаю, не только я. Так что? Я очень нуждаюсь в твоей помощи, Манускрипт, – спокойно сообщил Вечер. – Нужно что-то делать, потому что если кто-то из ребят не удержит язык за зубами, начнётся паника. Могут разное подумать.

– Они удержат, – с нажимом сказал Манускрипт, и Женя услышала скрип дивана, как будто он вставал или приподнимался на локте. – Иначе…иначе я не знаю, что сделаю.

– Хорошо, – согласился Вечер. – Я прослежу.

– И сам не проговорись.

– Мы все будем молчать, – Вечер, казалось, не обиделся и не испугался. – И им я не скажу. Но раньше между нами не было секретов. Ты всегда давал мне информацию, и ни разу ещё не жалел об этом. Как я могу помочь клану, если ничего не буду знать?

– О да, – задыхаясь, выдавил Манускрипт, – Вечер-всезнайка, конечно, нужен клану Россомахи. Величайший специалист по оборотням, мудрец и хранитель архива..

– Не перегибай палку, – Вечер разговаривал спокойно и ровно, если и волновался – никто не смог бы этого заметить. – Люди часто чушь несут, но тебе её повторять стыдно. Ты глава клана и учёный.

– Хорошо, – хрипло сказал Манускрипт. – Лица я не видел. Он хотел, чтобы я остановил расследование. Он бы убил меня, но я увернулся, нож…в руку угодил, и в этот момент приехал лифт. Понимаешь, почему ребятам не надо этого знать? Они бы сейчас везде понесли…Ну? – Манускрипт обессиленно откинулся на подушки. – Тебе теперь легче? Вот если ты так много знаешь, сам попробуй организовать всё это! – проворчал он.

– Я не могу, – ответил Вечер. – Сейчас всем нужно сплотиться, а для сплочения нужен сильный лидер. Сильная рука, приказы, подъём духа… Ну мы же с тобой не первый год знакомы, Манускрипт! Я этого всего не могу. Пусть уж каждый делает свою работу. Я делал бы свою намного лучше, если бы вы все перестали игнорировать мою лабораторию и сдали наконец анализы.

При слове «анализы» Женя зябко передёрнула плечами. И всё-таки она готова была поклясться, что Вечер всё мог, всё умел и ухитрился бы наладить работу сколь угодно несерьёзной тусовки вплоть до военного положения.

– Хорошо, значит, – продолжил он, подходя к двери.

С бешено бьющимся сердцем Женя отпрянула от лакированной створки и бросилась в кухню. К счастью, мягкие тапочки не выдали её, и уже через несколько секунд она села на табуретку рядом с Валей и тяжело облокотилась на стол, стараясь отдышаться, чтобы Вечер ничего не заподозрил.

Правда, хозяин квартиры в кухне не появился и не позвал их, даже когда дыхание Жени окончательно выровнялось.

– Слышь, что там? – шёпотом спросил Валя.

Он, видимо, прекрасно всё понял, но сдавать её не собирался – в конце концов, ему тоже было любопытно.

– Его кусачие пырнули, – тихо сказала Женя. – Пугали, чтобы он ничего не делал.

– А он и так ничего не делает, – хмыкнул Валя. – Сколько уже колготимся. Да они молиться должны на нашего Манускрипта.

– Он на Вечера наезжал, – добавила Женя. – Вроде как тот хочет власть отобрать. А Вечер сказал, что стыдно глупостям верить.

– Ага, – согласился Валя. – Вечер молодец.

– Как ты думаешь, многие ещё так считают? – задумчиво спросила Женя.

Глава 13. Или, или.

Подходя к своему подъезду, Женя первым делом заметила Пятнистого, нервно прохаживавшегося туда-сюда. Ей очень хотелось как-то обойти его, просочиться мимо понезаметнее, но парадный вход уже давно был заколочен, а перед чёрным маячил россомаха и ждал. Впрочем, всё, что могло случиться плохого, уже случилось. Очень стараясь выглядеть спокойной, Женя поздоровалась с Пятнистым, стараясь держаться от него как можно дальше. Это было сложно – парень следовал за ней, как намагниченный, едва не касаясь рукавом рукава.

– Ну ты меня и напугала, – вместо приветствия выпалил он. – Смылась, ищи-свищи, я весь район оббегал. Думал, не сделала ли ты с собой чего-нибудь. Кто вас, женщин, знает.

– Не дождёшься, – ответила Женя. – Просто домой пошла.

– Знаю, – сказал Пятнистый. – Но тогда же не знал. Слушай, у меня дело к тебе есть. На минутку буквально.

– Говори, – сказала Женя, ища в сумочке ключ.

– Дело такое, – Пятнистый замялся, словно не зная, как начать. – Такое дело, значит… Сказано, чтобы все сочувствующие доказали свою лояльность.

– Я вам не сочувствую, – отрезала Женя.– Если это всё…

– Ты дала клятву, – перебил Пятнистый. – Но никого не обратила. Значит, сочувствуешь.

– И как я должна доказать лояльность? – осведомилась Женя.

– У нас теперь сочувствующих нет, – быстро проговорил Пятнистый. – Или с нами, или против нас. Обратить надо кого-нибудь. При свидетелях.

Женя замерла. Она много чего перебоялась за эти сутки – смерти, лжи, себя самой. А вот об этом не подумала.

– А если я откажусь? – слегка дрогнувшим голосом спросила девушка.

Она уже догадывалась, к чему клонит Пятнистый, но всё-таки ещё не могла назвать это правильным словом – тем, которое припечатало бы на месте, проткнуло, как шиферный гвоздь, и оставило.

– Сама понимаешь, – криво улыбнулся Пятнистый. – Не маленькая.

– И…никак нельзя иначе? – Женя стиснула челюсти, чтобы не стучали зубы, но всё равно ощутила, как подбородок отвратительно дрожит.

– Нет. Никак, – ответил Пятнистый.

– Когда? – выцедила Женя.

Она прекрасно понимала, что Пятнистый способен на всё, она так хорошо осознавала это, что уже почти чувствовала холодное лезвие у горла. Её трясло, сердце сходило с ума, то замирая, то колотясь в рёбра, как рыбка об лёд.

– А чего тянуть? – осклабился Пятнистый. – Дела минутка – и гуляй смело, хе-хе.

– Не среди бела дня же, – пролепетала девушка.

– Да вечер уже, – сказал Пятнистый. – Пока место найдём, стемнеет.

– Меня мама ждёт, – ляпнула Женя.

– Обрати маму, – пожал плечами Пятнистый.

– Что? – прошипела Женя. – Ты что мне предлагаешь?

– Ладно, ладно, двойная мораль, я всё понимаю, – отмахнулся Пятнистый. – Понимаю, маму пока что тяжко. Ничего, быстрее шевелись, быстрее пойдёшь к маме.

Он схватил Женю за локоть.

– Я закричу, – пообещала она, умирая от ужаса.

– А мне терять нечего, – спокойно ответил Пятнистый. – И у меня пистолет. Хочешь, давай проверим, вру я или нет.

Пришлось заткнуться и приноравливаться к размашистой походке Пятнистого под истошное внутреннее скуление: «АААААААААяааанехааачуумирааать!!!».

Пятнистый волок её дворами, но не слишком быстро, а так, чтобы со стороны они выглядели прогуливающейся парочкой. Женя глядела на людей, собак, кошек, мысленно умоляя помочь – всех, даже старую помоечную крысу, вылезшую зачем-то на тротуар. Надо было кричать, но кричать было слишком страшно. Надо было вырываться, но Пятнистый припас пистолет. Если он не врал, Женя точно знала – этот выстрелит.

– Не дрейфь, это быстро, – рассуждал он. – Зато потом всё, что тебя интересует, узнаешь.

Женя где-то слышала, что с маньяками надо разговаривать. И решила, что попробует – авось Пятнистый расслабится и немного разожмёт свои клешни.

– А почему обязательно надо кусать? – спросила она первое и единственное, что крутилось в голове.

– Потому что тогда ты будешь одной из нас и никому не скажешь, – ответил Пятнистый. – Сама не понимаешь, что ли?

– А если бы даже сказала. Всё равно умру, какая разница, что другие подумают?

– Если обратишь кого-то – не умрёшь, – почти ласково заверил её парень.

– Это почему?

– Один раз укусишь – больше не остановишься, – сообщил он. – Это кайф, поверь. До смерти загрызать совсем не нужно – просто вонзить зубы и подержать чужую жизнь в пасти, хоть минутку…

Он почти урчал, говоря это, и Женя с трудом подавила рвотный позыв.

– Зато потом будет интересно, – пообещал Пятнистый. – Тебя давно хотят видеть…там, наверху. Или прямо по коридору, как тебе больше нравится. Ты же хотела узнать, кто главный, правда? Стой, пришли.

Он указал Жене на тёмный закуток между мусорными баками и стеной небольшого полуразрушенного домика, когда-то бывшего пристанищем этих самых баков, а теперь пустовавшего и облюбованного бездомными кошками.

– Бомжей обращать не надо, – великодушно сообщил он. – Противно, понимаю. Здесь тихонько постоим, посмотрим, кто мимо пойдёт.

Он толкнул Женю в отвратительно пахнущий полумрак и гибко скользнул следом.

– Меня мама убьёт, – прошипела Женя. – Мало ли сколько мы здесь простоим.

– Ничего, переживёт твоя мама, – процедил Пятнистый сквозь зубы. – Скажешь, на свидание ходила.

Они замолчали. Дворик с несколькими рядами деревьев, песочницей и лавочками был пуст. Несколько раз появлялись люди, но шли группами, которые были явно не по зубам двоим оборотням, молча ждавшим в тени. Каждый раз, едва становилось понятно, что надо ждать ещё, они вздыхали почти в унисон. Женя – с облегчением, Пятнистый – с досадой. Девушка ни о чём не думала. В голове было пусто. На свете существовала только одна мысль, даже, скорее, ощущение – как жить потом? Что делать, когда всё закончится? Неужели возвращаться к своим, как будто ничего не было?

Через некоторое время сознание слегка прояснилось. Она поняла, что рядом с ними два бака и несколько разбитых и старых оконных рам. Ближе всего к Жене была длинная занозистая доска. Какое-никакое, а оружие. Но Пятнистый всё ещё крепко держал девушку под локоть, и вырваться, дотянуться до доски было невозможно.

– Смотри, – еле слышно шепнул парень. – Вот!

Двор по диагонали пересекала девчонка с объёмистым школьным рюкзаком и белым пакетом. Женя внутренне содрогнулась.

– Пусть ближе подойдёт, – просвистел Пятнистый. – Не спугни.

Задышал чуть чаще, напрягся, вытягивая шею.

Женя могла спасти себе жизнь. Просто укусив сейчас эту, в сущности, совершенно чужую девчонку. И потом пойти домой. Может быть, помириться с мамой. Вероятно, её оставили бы в покое, и обо всём можно было забыть. Время, полное безмятежности, золотое и ясное, протянулось перед ней, как ковровая дорожка. Там не было бы никаких бед – только один маленький укус. Можно даже слабенький, не в полную силу. Укусить девочку с белыми бантиками в косичках. Белые бантики так хорошо видны в темноте, что режут глаза…

– Вот ещё чуть-чуть… Вот…, – прошептал Пятнистый.

По мере того, как девчонка приближалась, хватка его ослабевала. В конце концов он почти высунулся из-за бака. Правда, девчонка всё равно не видела его, скрытого тенью. Даже сходя с ума, Пятнистый вёл себя, как настоящий хищник, не давая жертве ни малейшего шанса. А вот о Жене он немного позабыл, и девушка отчаянно рванулась в сторону, высвобождая руку. Доска, которой она огрела Пятнистого, вряд ли причинила ему серьёзный ущерб, зато на некоторое время ошарашила. Видимо, Женя попала куда-то гвоздём, потому что парень взвыл на весь двор. Девчонка с рюкзаком бросилась бежать в темноту, а Женя рванулась в другую сторону. Она уходила по-россомашьи, на одном чутье, мчась по краешку чужих миров, колеблющихся, как раскалённый летний воздух, ныряя в колыхающееся чёрное марево и ничего не боясь.

Яркие окна неслись за ней, как сверкающие цепи или новогодние гирлянды. Она оторвалась от Пятнистого совсем на немного, и это был утомительный бег, когда приходилось выбиваться из сил и вертеться, как угрю на сковородке. Один раз она влетела самую середину загулявшей компании, разметала людей, как воду, и унеслась дальше ошалелой кошкой. Один раз – поймала себя в момент раздумчивого прохода по карнизу одноэтажного частного дома, над скалящей зубы сторожевой собакой. Но картинки смазывались, сливались, как в калейдоскопе, и только силуэт Пятнистого, только его ненавистный запах, несущийся по следу, имел значение. По вони бензина и едких отвратительных газов Женя определила автобус и вскочила в него почти на ходу. Она не знала, отстал ли Пятнистый или гонится за ней как-нибудь, но позволила себе сесть у окна и прижаться к стеклу носом – будто в детстве. Улицы, остановки, светофоры уплывали назад. Страх наконец вступал в свои права, «лечение» Животного – как же давно это было! – больше не действовало. Когда Женя наконец решила, что пора выходить, она уже шаталась на ходу.

Присесть под навесом на остановке девушка себе не позволила. Она сразу отправилась дальше, еле осознавая, что делает, пугаясь встречных, пугаясь собственной тени, пугаясь отражения бледного полумесяца в искрящихся лужах.

Надо было что-то делать. Ночные прогулки не сулили ничего хорошего, ночное бездомное и опасное шатание – тем более. Но куда идти и как поступить – Женя не знала. Насколько серьёзен был Пятнистый? Что могут Свободные охотники? До чего они ещё дойдут, если уже вербуют сторонников насильно? Пятнистый сказал: «У нас теперь нет сочувствующих!». А не «сочувствующей». Это значило, что Женя не одна. И что кого-то ещё могут заставить. И он может не успеть сбежать, навернув незваного соратника доской.

Напрашивался только один вывод. Очень неутешительный, такой, что о нём не хотелось даже думать.

Тряхнув головой, Женя набрала номер Вали.

– Приезжай к Вечеру, – сказала она и поразилась, до чего же её голос бесцветен. – Очень надо.

– Что такое? – спросил Валя.

– То, – отозвалась Женя. – Надо очень.

И, нажав «отбой», поспешила к учёному. Она твёрдо решила нигде подолгу не задерживаться, пока её судьба так или иначе не решится.

Учёного дома не оказалось. Женя села ждать его прямо на лестнице, то и дело поглядывая на часы в мобильном телефоне, но предусмотрительно забралась на площадку этажом выше. Это спасло её. Когда она прождала полчаса, дрожа от страха и напряжения, к Вечеру пришли какие-то люди и долго звонили в дверь. Возможно, Жене показалось, но она была почти уверена, что узнала голос Тихони. Замерла на своей ступеньке, стараясь дышать через раз и неглубоко. «Пусть они просто уйдут, просто уйдут, ну пожалуйста!».

Вечер появился только через час – почти одновременно с Валей.

Когда он вставил ключ в замок, Женя скатилась по ступенькам, чуть не плача.

– Напугала! – выдохнул Вечер. – Ты чего?

– Расскажу, впусти только, – прошептала девушка, хватаясь за стену, чтобы не упасть.

– Пошли, – кивнул Вечер, пропуская Женю в тёмную прихожую. – Бывает. Что, сильно приморозило?

– Хуже, – ответила Женя. – Намного.

Вечер запер дверь на все три замка, сбросил Животное с дивана и предложил Жене сесть.

В оглушительной тишине тикали старинные часы. Словно кто-то клювом долбил по темени. Звонок в дверь загнал Женю на спинку дивана – как будто она увидела мышь.

– Нне открывай, – прошептала девушка, вжимаясь в стену.

Вечер невозмутимо посмотрел в глазок.

– Спокойно, это Валя, – улыбнулся он.

Три замка щёлкнули один за другим, и от каждого щелчка Женя вздрагивала.

– Пламечко, что с тобой? – осведомился Валя, влетая в комнату и разбрасывая капельки воды с мокрой куртки.

Животное, вышедший поздороваться, поёжился, недовольно фыркнул и убежал.

– Ребята, сядьте, – спокойно сказала Женя, сползая с дивана. – И послушайте.

Валя сел прямо на пол, глядя на неё во все глаза. Вечер опустился в кресло.

– Да говори, наконец! – нервно протараторил он.

– Помнишь, ты хотел понаблюдать нарушившего клятву?

Женя помолчала, глядя, как медленно округляются глаза Вали. Ей отчаянно захотелось оттянуть этот момент – момент, после которого уже ничего нельзя будет изменить. Девушка помедлила минуту, две. Слушатели безмолвно ждали, и это становилось уже неудобно.

– Я сейчас нарушу, – сказала она наконец, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду. – Слушайте.

– Н-ненадо, – запростестовал Валя.

– Надо, – отрезала Женя и, боясь самой себя, боясь, что решимость испарится, выпалила. – Кусал Пятнистый. Он не один, их там много. Он заставил меня дать клятву, и я видела их, кусачих. И… Валь, мне жалко тебя огорчать, но Тихоня тоже…

Ей показалось, что где-то рядом лопнула очень тонкая струна – со звоном, тихим и мелодичным. Вечер шумно вдохнул, потом выдохнул, потом снова вдохнул.

– Ну, раз уж ты это сделала, – наконец сказал он. – Тогда, если повторишь медленно и толком, это уже ничего не испортит?

– Ага, – согласилась Женя, и в течение получаса вываливала всё, что знала.

Валя молчал, только бледнел с каждым словом, а потом сел рядом, обняв её за плечи.

– Пламечко, ты…, блин, вот засада.

Ей захотелось стать маленькой-маленькой, спрятаться от всего мира, сделать что-нибудь, отменить как-нибудь эту дурацкую клятву…

– Думаю, будет лучше, если они не узнают, что ты рассказала – пока не соберутся все россомахи, – решил Вечер. – Ты сможешь повторить это на Большом сборе?

– Ага, только назначьте его поскорее, – всхлипнула Женя. – И чтобы все были, а то я, наверное, не смогу повторить много раз. Ва…то есть, Странник, мне очень жаль, что Тихоня… Правда, мне жаль.

– Тебе-то почему? – хрипло сказал Валя. – Это ж не ты, это он. Извини, я сейчас вернусь, – он вышел в кухню, а Женя осталась одна во всём мире.

– Ему надо переварить, – в голосе Вечера было такое участие, что Женя еле сдержалась, чтобы не разреветься.

– Сколько мне осталось? – спросила она, твёрдо решив держать себя в руках и не думать о Вале.

Или, по крайней мере, думать поменьше – ведь так и с ума сойти недолго.

– Не знаю, – ответил Вечер. – Да ты не переживай, ты, может, и… Нет, ну из каждого правила должны быть исключения. Да и не правило это, ничего же не доказано.

– Другим пока доказательства не требовались, – ответила Женя. – Ты давай звони всем. Скорее.

Вечер кивнул и вышел в прихожую.

Женя легла и уставилась в потолок. Она изо всех сил прислушивалась к себе, но ни боли, ни каких-то других неприятных ощущений пока не было. Даже озноб утих полностью. Или ей ещё рано умирать? Что там говорилось в записях Ручейка? Где там что кровоточило? Порез на запястье уже затянулся и открываться не собирался. Пока…

Вечера не было долго. Его голос звучал из прихожей глухо, и Женя не вслушивалась в отдельные слова. Валя всё не возвращался, но это было неважно. Весь мир отдалился на цыпочках и затих.

Потом вернулся Вечер и присел рядом.

– Ты выдержишь? – тихо спросил он.

– Конечно, – ответила Женя. – После этого было бы глупо не выдержать.

– Но у нас по-прежнему только твоё слово против их слов. Ведь ты говоришь, что Пятнистый не один?

– Я скажу, – безо всякой интонации произнесла Женя. – И пусть решают как хотят. Пусть врут, мне всё равно.

Она не была уверена, что крик – лучший способ донести это до Вечера, но горло свела судорога, и оно выкашливало слова только через усилие. А потом вдруг отпустило, и получился истошный вопль.

– Я не буду кусать! Понял??? Не буду!

Неожиданно Вечер обнял её.

– Шшш, конечно, не будешь. Никто не говорит, что будешь. Тебя не заставят, обещаю.

Животное по спинке дивана подобрался вплотную, положил морду на плечо и задышал прямо в нос, щекоча усами.

– Давай-ка ты поспишь, – предложил Вечер.

– Не хочу спать. Спать жалко, – ответила Женя. – Да что ты меня держишь? Отпусти. Я не истеричка.

– Конечно, нет, – отозвался Вечер. – Никто этого не говорил и даже не думал. Ты молодец. И это мягко сказано. Но нам надо много чего сделать, поэтому стоит отдохнуть. Сама посмотри, на тебе же лица нет.

– Ага, – согласилась Женя, вставая.

Неожиданно весь мир вокруг неё обрёл краски, каких раньше никогда не было. Деревянные полки казались янтарными – может быть, так падал свет. Мех Животного лоснился так уютно, что хотелось разворошить его, ощутить каждую ворсинку. Темнота за окнами ослепительно контрастировала с белыми-белыми рамами. И в комнате было до того тепло и так пахло домом… Реальность можно было пить мелкими каплями, вкусными, нежными, ломящими зубы, словно холодная ключевая вода. Даже мимолётная резь в глазах, когда Женя засмотрелась на лампочку, ложилась в душу, как драгоценность, как жемчужина в короне радости.

– У меня же может быть шанс, Вечер, правда?

– Конечно, – казалось, Вечер тщательно подбирает слова, разговаривая с ней, как с больной. – Я даже больше чем уверен.

– Я не идиотка! – рыкнула Женя, резко поворачиваясь и сбивая пепельницу с журнального столика. – Я не идиотка, не надо со мной сюсюкать.

Вечер просто вышел, прикрыв дверь. Как раз в этот момент звякнул телефон.

– Нет, её здесь нет, – тихо сказал Вечер в коридоре. – Нет, никто ко мне не зайдёт, я занят. А вот пусть Манускрипт сам мне позвонит. Да, мне очень жаль, что её мама больна. Но я ничем не могу помочь.

И тогда Женя позволила себе разрыдаться.

Потом, отплакавшись, позвонила маме, предупредила, что не придёт домой. Та не сказала ничего оскорбительного. Было такое ощущение, что мама стала чужой, и теперь ей всё равно, но Женя уже не могла огорчаться. Хорошо было уже то, что мама не собиралась болеть. Видимо, звонившие всё-таки лгали, чтобы заставить её объявиться дома или хотя бы подойти к телефону. Ночь прошла на удивление спокойно. Жене даже удалось заснуть, хотя казалось, что до самой смерти спать уже ни к чему. Валя вернулся из кухни, бледный и осунувшийся, как будто плита обернулась машиной времени и состарила его на несколько лет. Они спали, а по окнам барабанил дождь и никак не мог попасть в комнату, принести холод и сырость. Жене хотелось оказаться в таком месте, куда не проникла бы смерть и весь этот ужас, что творился в округе – как в тёплой комнате за стеклом, за белыми лёгкими занавесками.

Женя не видела снов, не слышала ничего, как провалилась куда-то. Когда она проснулась, было уже довольно поздно. Из кухни несло чем-то пригоревшим.

– Доброе утро, спящая красавица! – сказал Вечер, входя.

Он, разумеется, церемонно постучал, прежде чем открыть дверь.

– А тебя все ищут, – как можно спокойнее сказал хозяин квартиры, присаживаясь на край дивана. – Просто кинозвезда. Я покурить на балкон выходил – там папарацци гуляют…

– Шутишь, – отозвалась Женя. – Слушай, а если я буду витамины пить?

– И что? – не понял Вечер.

– Ну…может, я проживу дольше, – нерешительно сказала девушка.

– В принципе вреда не будет, – согласился Вечер. – Если меру знать.

– Ну… А если вегетарианство? – Женя осознавала, что несёт чушь, но не могла остановиться – очень хотелось хотя бы попытаться…попытаться…

– Вегетарианство в наших широтах… Я не сторонник, – совершенно серьёзно заметил Вечер. – Пламечко, не бери в голову. Если что-то не то с тобой произойдёт, мы постараемся помочь. Не надо во все тяжкие… Но если тебе так легче, пусть Эхо тибетский чайк пропишет… или там ещё что. Или вот…валерьянку попей профилактически. Нервы у тебя сейчас ни к чёрту, что вполне логично и естественно.

Женя кивнула.

– Боюсь, я спалил яичницу, – сказал Валя, заглядывая в комнату. – Какие у нас планы?

– Наверное, пожарить ещё одну, – усмехнулся Вечер. – А потом думать.

– Думать полезно, – сказал Валя. – Если б ещё знать, о чём.

– Надо выйти отсюда как-то так, чтобы папарацци не засекли Пламечко, – сказал Вечер. – А потом нужно выловить некоторых людей и пообщаться. Вечером Общий Сбор, но я думаю, что если Свободные Охотники придут на него, они придут готовыми ко всему. Нам тоже надо подготовиться. Как считаешь, Пламечко?

Женя кивнула. Вечер не разговаривал с ней, как с умирающей, он говорил, как ни в чём не бывало. От этого становилось немного легче.

– Вот. Лично для меня под вопросом, как отличать своих от чужих, – продолжил Вечер. – Чтобы впросак не попасть. Пока что время на их стороне и вообще они в лучшем положении. Чтобы говорить с людьми открыто и тем более показывать им Пламечко, нужно быть уверенными, что они не кусаются.

– Не все Свободные Охотники знают друг друга, – сказала Женя. – А если притвориться, что ты один из них?

– Как? – живо спросил Вечер.

– Упомянуть о клятве на крови, данной Свободным Охотникам, например, – предложила девушка. – Если россомах не Охотник, он не поймёт, о чём ты. Пока о Свободных Охотниках никто не знает, это вполне себе средство.

– Мысль, – улыбнулся Вечер. – Странник, слышишь, креативно!

– А то! – улыбнулся Валя.

Улыбка получилась широкая, но вымученная, и глаза были грустные, так что улыбался только рот.

– Я просто логически мыслю, – пожала плечами Женя. – И давайте на этот раз жарить яичницу буду я.

Ей очень не хотелось вставать, но лежать, глядеть в потолок и думать, сколько осталось жить, было куда неприятнее, чем заставить себя готовить.

– Остаётся только один вопрос – что делать с гуляющими внизу, – сказал Валя, не без облегчения пропуская Женю в кухню. – Но что-нибудь мы придумаем. Ага, Вечер?

Вечер последовал за Женей.

– Уж постараемся, – отозвался он. – Хотя это точно не моя специальность.

– И не моя, – заметил Валя. – Но сейчас мы все не по специальности.

– Да уж, – согласился Вечер. – Слушай, а отвлечь мы их никак не можем?

Женя принялась сковыривать со сковородки пригорелую яичницу. Она всегда ненавидела отскребать сковородки – грязная работа, трудная и неприятная. Но в это утро всё, что относилось к обычной жизни, доставляло удовольствие.

– Можем и надо, наверное, – сказал Валя. – Но нужно так придумать, чтобы наверняка. Может, проще по мордасам надавать да дёру? Они, наверное, следят за всеми друзьями и знакомыми Пламечка. Не ждут её в каком-то одном месте.

– Среди бела дня драться, – Вечер покачал головой. – А если вмешаются? Будет проблем на час или больше, а за это время остальные Охотники подтянутся. Нет, лучше их отвлечь, ускользнуть по-тихому, и назначить место встречи. Послушай, давай так. Я, допустим, выхожу один, а вы ждёте в подъезде…

К моменту, когда они закончили завтрак, план был готов. Никто из них ни разу в жизни не составлял такие планы, но за неимением лучших стратегов, сошлись на том, что получилось. Оставалось надеяться, что Свободные Охотники, дежурящие внизу, тоже не спецагенты, и противостояние будет хоть более-менее равным.

Вечер педантично вымыл посуду, перекрыл газ, выключил везде свет и повесил кухонное полотенце сушиться. Женя наслаждалась последними минутами покоя перед началом совершенно безумного дня, а Животное ластился к ней, забыв о своей миске.

– Пошли, – наконец сказал Вечер.

Он вышел из подъезда первым, а Женя и Валя остались ждать, глядя в мутное окошко на площадке второго этажа. Когда Вечер, пройдя несколько шагов, вдруг со всех ног рванулся в заросли сирени, за ним последовали двое. Правда, бегал он куда лучше – они сразу отстали, а Вечер, миновав кусты, понёсся прочь из двора, уводя погоню по ложному следу.

– Давай, – прошептал Валя.

Они устремились к выходу, потом, по гравиевой дорожке – за пределы двора, потом – по асфальтовой – к назначенному месту. Вечер выбрал заброшенный летний кинотеатр посреди парка, в котором уже закрылись на зиму аттракционы, дискотека и караоке. Там можно было провести некоторое время незамеченными, и туда нужно было попасть как можно быстрее. Оглядываясь и принюхиваясь, они всё ускоряли шаг, и к моменту, когда среди лип замелькали жёлтые облупленные стены, Женины ноги стали совсем ватными, а в боку закололо.

В кинотеатре давно не показывали фильмов. Калитка была сломана, и ребята легко попали внутрь. Почти на всех вкопанных в землю скамейках не хватало одной-двух досок. Была и пара таких, от которых остался только металлический каркас. Но чтобы присесть и отдышаться, места хватало. Сцена под навесом в форме раковины и с дверцей в задней стене казалась осиротевшей. Экрана, понятное дело, не было. Треснувший асфальт щедро покрывали жёлтые и красные листья. Когда Валя и Женя входили, один как раз опускался, кружась, перед самой сценой. Ветра не было, но ему, видно, просто пришло время.

Женя уселась на ближайшую скамью, проваливаясь в дыру, оставленную неизвестными доскокрадами.

– Мы в детстве такие лавочки унитазами называли, – сказал Валя.

– Мы тоже, – улыбнулась Женя.

Они замолчали. Разговаривать не хотелось. Минуты шли, а Вечера всё не было. Женя не решалась назвать вслух всё, что страшило ее. Валя, наверное, тоже. Они посидели рядом, посидели на разных скамейках, на сцене, спина к спине. Поиграли в тетрис на Валином телефоне. Вечер появился только тогда, когда уже был похоронен раз двадцать, и столько же раз заподозрен в сговоре с Охотниками.

Женя вздрогнула. Он был не один.

Глава 14. Приготовления.

– Извините за опоздание, забегался, – весело сказал учёный. – В буквальном смысле слова. Вы как тут?

– Кто это? – вместо приветствия хмуро спросил Валя.

– Сейчас познакомлю, – ответил Вечер. – Всё по порядку. Итак, это – Хохмач и Тополь, то есть…наоборот, это Тополь, а это…

Его спутники – высоченные загорелые близнецы – расхохотались.

Один нарядился в спортивный костюм и кепку, другой – в рваные джинсы со свисающими из всех карманов цепями. Один был коротко подстрижен, другой щеголял хвостом до лопаток. И всё-таки эти одинаковые лица наводили на каждого, кто знакомился с братьями, некоторое недоумение.

– Всё очень просто. Хохмач – это который подстрижен, – добродушно изрёк хвостатый. – А Тополь – это я. А ты Пламечко, да?

Женя кивнула.

– Очень приятно, – пробасил Хохмач. – Мы пришли послушать тебя.

– Сначала докажите, что вы не Охотники, – сказала Женя, на всякий случай отходя за скамейку. – И выложите всё из карманов и сумок. На землю.

– Кто такие эти Охотники? – спросил Тополь, открывая чёрный рюкзак и извлекая на всеобщее обозрение кучу брелоков, ритуальный нож, учебник по сопромату и книжку Стругацких. – Нам и Вечер про них битый час талдычит. Может, ты объяснишь?

– А я принёс бутылочку раздавить, – сказал Хохмач, так же послушно выворачивая карманы. – Без горючего и «Запорожец» не заведёшь. Ага?

– Оставь, – строго приказал Вечер. – Не хватало нам ещё тут глупостей наделать.

– От выпивки мудреют, – возразил Хохмач.

– Обойдёмся, – отрезал Вечер. – Давайте к делу. Пламечко, эти ребята – твоя предполагаемая охрана. Не помешает.

Близнецы синхронно кивнули.

– Только объясни сначала толком, что стряслось, – уточнил Тополь.

Они сели, и Жене пришлось много говорить.

– Так ты хочешь сказать, что нарушила клятву на крови? – с благоговейным ужасом спросил Хохмач, когда девушка закончила рассказывать. – Да?

– Да, – ответила Женя.

И подумала, что теперь ей будут очень часто задавать этот вопрос. Надо было подготовиться – чтобы никого не обидеть, когда очень достанут.

– А…, – начал Тополь, но Вечер сурово глянул на него, и тот затих.

– То есть, чтобы мы знали…, – попытался Хохмач.

– Да! – крикнула Женя. – Похлопайте мне, если хотите, и давайте делайте что-то! Они же сейчас гуляют и продолжают это…

– А почему, собственно, нельзя с ними как-то мирно разойтись? – осторожно спросил Хохмач. – Озноб уже так-сяк пережили… И дальше переживём… На наш век хватит.

– Потому, – ледяным голосом сказал Валя, – что однажды они придут к вам. Большой толпой, так, чтобы наверняка. Возьмут лично тебя за горло и скажут: «Укуси или сдохни!». Понял?

До сих пор он молчал, и Жене даже казалось, что Валя плывёт по течению, больше всего желая как-нибудь выпутаться. Но сейчас все смотрели на него, и в его глазах была холодная ярость.

– И лично ты построишься стройными рядами на подоконнике и пойдёшь. Или сдохнешь, потому что их будет больше. Соседи пойдут, приятели пойдут, – Валя цедил по слову так неспешно и вкрадчиво, что Жене захотелось куда-нибудь спрятаться. – Но и ты пойдёшь тоже. Не надо обольщаться.

Он замолчал так же резко, как и подал голос. Сел рядом с Женей, скрестив руки на груди и глядя на близнецов исподлобья.

– Мы будем с тобой, Пламечко, – твёрдо сказал Тополь. – Даже не думай.

Хохмач пришибленно замолчал.

– Вот и хорошо, – подытожил Вечер. – Я уверен, что на Большой Сбор они придут. Уж слишком хорошо для них всё складывается. Манускрипта они давно запугивают, и думаю, сейчас им самое время заявить о себе. Видимо, мы должны спровоцировать их. Пусть всем станет ясно, кто есть кто. Тогда проще станет.

– А если прольётся кровь? – спросил Тополь.

– Она уже льётся, собственно, – отозвался учёный. – И сегодня ночью наверняка пролилась. А потом и совсем озвереют. Это они пока днём прячутся, но всё на свете изменчиво. Однако мы должны постараться сделать так, чтобы уменьшить риск. Подготовиться. Поэтому я и стараюсь оповестить, кого можно.

– И что делать? – спросил Хохмач.

– Быть готовыми оказать сопротивление, – пожал плечами Вечер. – Или быть готовыми отступить, в чём я не вижу пока ничего унизительного. Но отступить так, чтобы это не обернулось трагедией. Чтобы не топтать своих же, чтобы без страха и поражения.

– А зачем нам вообще идти на Сбор? – спросил Хохмач. – Может, устроить свой сбор, для своих…

– А как мы узнаем своих, если не увидим их реакцию на Пламечко и её историю? – спросил Вечер. – У тебя есть идеи получше?

– Можно предложить всем давать клятвы, что они за нас, – пожал плечами Хохмач.

– Тот, кто не боится смерти, может иногда наплевать на клятву, – отозвался Вечер. – А им, похоже, терять нечего. По крайней мере, некоторым.

Хохмач не ответил.

– Ваше дело – охранять Пламечко, – сказал Вечер. – Чтобы никто, вам ясно?

– Охранять её буду я, – процедил Валя. – А эти могут идти. Нафиг.

– Нет, ты должен по друзьям пробежаться, – возразил учёный. – Ты общительный парень, на свете наверняка много людей, которые тебе верят.

– Я не оставлю им Пламечко, – Валя смотрел себе под ноги и говорил, как гвозди вбивал. – Я никому её не доверю.

– Странник, – мягко сказал Вечер. – Я не позвал бы их, если бы не имел оснований им доверять. А ты, если хочешь, чтобы у Пламечка получилось хоть что-то, должен ей помочь. Иначе всё будет зря. У нас очень мало времени.

– Ты иди, – поддержала Женя. – Я с ними посижу, всё будет хорошо. Иди, пожалуйста.

Валя неохотно кивнул.

– Хорошо, значит, мы со Странником готовим почву, Пламечко сидит здесь, а вы – охраняете Пламечко, – подытожил Вечер. – Перед Сбором встречаемся на остановке, которая возле леса. Только под козырьком не стойте, отойдите за сирень. И, если мы всё так замечательно решили, то вперёд и с песнями. Да, чуть не забыл. Ребята, от Манускрипта вы Пламечко тоже охраняете. И, может быть, от него в особенности. Понятно? То есть, если даже он позвонит и прикажет вам рассказать, где она – вы не знаете.

Тополь улыбнулся.

– Понимаем, не переживай.

– Я не переживаю. Но если что – я не переживу, – предупредил Вечер.

– Это они не переживут, – хмуро сказал Валя.

День не тянулся – он летел к закату. Женя сидела в летнем кинотеатре со своими охранниками. Потом они перебазировались ещё куда-то вглубь парка, куда никто не заходил, и где после ночного дождя было грязно и мокро. Среди старых деревьев стояла полуразрушенная беседка, когда-то нежно-кремовая, а теперь вся в проплешинах обнажившегося кирпича и исписанная всевозможными глупостями – из тех, что обычно пишут на заборах и в общественных туалетах. Внутри, на небольшом пространстве между четырьмя колоннами, хрустели под ногами битые пивные бутылки и использованные шприцы. Молодые мамаши с колясками не заходили сюда, потому что коляски застряли бы в грязи, гуляющие старушки с внуками постарше тоже не появлялись. Правда, за вкопанным в землю столом неподалёку от беседки несколько стариков азартно резались в домино и шахматы, но они не обращали внимания на Женю, Хохмача и Тополя, а те – на них. Больше же тут никого не было. Даже летом люди охотнее жались к главной аллее и площадке с аттракционами и тиром, а теперь, когда похолодало, когда шли дожди – и подавно: киоски закрылись, карусели остановились, в парке остались только голодные голуби. Осень.

Заняться было совершенно нечем. Тополь и Хохмач скучали и озирались по сторонам. А Жене хватало жёлтых листьев и голубого неба. Она вдруг позабыла, что такое скука. И как можно скучать, когда падают листья, пахнет гарью, и ветки шуршат на лёгком ветерке, время от времени задёргивая голубизну чёрной кружевной вуалью. Она не знала, последний ли это день в её жизни или будет ещё несколько, но ей было хорошо и отчаянно не хотелось покидать мир, в котором такое синее небо.

В середине дня Тополь принёс Жене чипсов и рассказал бородатый анекдот. И он, и Хохмач общались с ней очень уважительно, но скупо – казалось, они боятся обидеть её или случайно раздавить, как хрупкий сосуд. Женина жертва отделила её от всех прочих – даже от тех, кто любил, уважал и защищал. Так, как смотрели на неё, смотрят на больных или очень некрасивых людей. Во все глаза – и отчаянно стыдясь своего любопытства, так, чтобы не встречаться взглядом. Чтобы не подумали, что показывают пальцем – ведь это очень невежливо. Девушке хотелось обнять их, встряхнуть и сказать, что всё в порядке. Рядом с их страхом она почти забыла о своём. И это было хорошо, потому что страх смерти, когда она так близка и так реальна – это почти зубная боль. А они успокаивали этот ноющий зуб своим растерянным видом. Большой Сбор приближался с каждой минутой. Несмотря на безделье, Жене казалось, что время летит, как сумасшедшее. И почему-то девушке отчаянно не хотелось идти туда. Почти так же, как умирать.

Она сидела на ступеньках, доедая чипсы, смотрела в небо, и ей были не нужны ни Тополь, ни Хохмач. Те зевали, потягивались, бродили вокруг, не решаясь нарушать Женино одиночество. Потом они ушли из беседки, и всё оставшееся время сидели за оградой остановленной до мая карусели. Сиденья были связаны между собой цепями, киоск билетёра – заколочен досками. Женя, Хохмач и Тополь перелезли через невысокую ограду и расположились под толстой опорой, то и дело оглядываясь по сторонам. Колесо обозрения – гигантский обруч – возвышалось над ними, и солнце садилось между его спиц. Когда оно доползло до средних кабинок, Тополь сказал, что пора идти.

Они двинулись дальними закоулками, по раскисшим тропинкам, заваленным прелой листвой. Дул холодный ветер. Женя дрожала.

У летнего кинотеатра неспешно прогуливались какие-то подозрительные типы – в чёрном, хмурые, сосредоточенные. Хохмач увидел их первым и махнул рукой, чтобы его спутники остановились. Они притаились за плетнём шашлычной, тоже закрытой до весны, и стали наблюдать.

– А если они выследили, как мы тогда встретимся с Вечером? – перепуганно шепнула Женя Тополю.

– Шшш, – зашипел он. – Придумаем.

– Пойдём на сбор сами, – почти одними губами предложил Хохмач.

– Пламечко, не вылазь, я счас, – шепнул Тополь. – Ты с ней, – велел он Хохмачу и принялся подбираться как можно ближе к кинотеатру, прячась в тени деревьев и щитов, на которых когда-то рисовали афиши.

Женя следила за Тополем, затаив дыхание. Он то скрывался из виду, то появлялся снова, скользя от тени к тени, как кошка. А потом один из гулявших возле кинотеатра быстрым шагом приблизился к нему.

Женя до боли стиснула зубы, чтобы не закричать. Хохмач что-то искал в кармане и никак не мог найти. Потом не утерпел – и бросился на помощь Тополю с криком: «Оставь его в покое, урод!».

В одну минуту Женя осталась совсем одна. Она уже как-то привыкла к тому, что братья всюду следуют за ней, и теперь одиночество оказалось страшней всего. Девушка представила, как добирается на Большой Сбор в одиночестве, а Свободные охотники преследуют её, как все, кто был с ней, оказываются в плену у Охотников, и на Сборе – только враги. И она – против всех, в кольце факелов и враждебных глаз. Зачем тогда всё? Стало очень-очень жаль себя, из глаз брызнули слёзы. Женя вытерла их рукавом.

К ней бежали Хохмач, Тополь и Злюка. И ещё какой-то незнакомый парень в кожаной куртке.

– Пламечко, свои! – радостно сообщил Тополь, приближаясь.

– Почём я знаю, что тебе пистолет в рёбра не ткнули? – хмуро спросила Женя, отходя.

– Никак не проверить, – пожал плечами Тополь. – В любом случае нас много, а ты одна. Ой, нет, стой, – замахал руками он, – да я пошутил, что ты!

– Дурак, – презрительно буркнул Злюка. – Ну, правда, мы не эти, Пламечко! Иди сюда, дай я тебя обниму.

– Нежничаете? Ну-ну.

Женя никогда бы не подумала, что у Вечера может быть такой недобрый голос. Холодный и злой.

– Хохмач и Тополь, вы с кем должны были быть?

– Так…это, – Хохмач мотнул головой в сторону Жени. – С Пламечком. Мы и были.

– А почему оставили её одну? – Вечер встал рядом с Женей и положил руку ей на плечо. – Куда побежали?

– Так…помочь, я ж думал, что Тополь…, – оправдывался Хохмач.

– Что бы ни случилось с Тополем, ты должен был охранять Пламечко, – отрезал Вечер. – Как ни грубо звучит, она сейчас важнее. Ты понимаешь? Да и Тополь тоже хорош. А если бы это были кусачие? Они бы взяли Пламечко и Хохмача сразу, ты бы «мама» сказать не успел.

– Вечер, ну ты не прав! – возмутился Хохмач.

– Вы были непростительно беспечны, – оборвал его Вечер. – Я всё понимаю, здесь никто не умеет воевать. Надо учиться. Всё, пошли.

Почти все скамейки были заполнены. Россомахи сидели очень тихо, почти не разговаривали. Было очень странно и страшновато идти среди молчащих людей и ощущать на себе взгляды – скрещённые горячие лучи, напряжённые, как струны, и неотвратимо тянущие в толпу, требующие ответа.

– Что ты сказал им? – спросила Женя у Вечера. – Почему они все пришли?

– Правду, – пожал плечами Вечер. – Иногда правда подкупает. Хотя, честно говоря, я и сам не ожидал.

– Пламечко! – Эхо обняла Женю сходу, с удивительной для женщины её лет силой. – Девочка моя, как же ты так!

Валя обнял без слов. Они стояли несколько минут, не шевелясь и не произнося ни звука. А потом так же молча обернулись к ждущим россомахам.

– Идём всей толпой, – сказал Вечер. – Пламечко – в центре. Если всё сойдёт хорошо, её даже не заметят. Пламечко, держи, это тебе.

Он бросил Жене великоватую куртку и шляпку с мягкими полями из чёрного велюра.

– Маскарад, конечно, не Венеция – но сойдёт для сельской местности.

Женя кивнула, поспешно натягивая чужую, странно пахнущую одежду.

– Ну, если все готовы, – объявил Вечер. – То пошли, как договорились. Без толкотни и фанатизма.

– Пошлить будем потом, – съязвил Злюка.

Никто не рассмеялся.

Они шли тесной группой, как хорошие друзья, возвращающиеся с вечеринки или встречи одноклассников. Пламечко со всех сторон окружали люди куда выше неё ростом и шире в плечах. Она чувствовала себя затерянной в толпе, как остров в бурном океане. Но – так казалось намного проще и безопаснее. Её заслоняли, защищали, ей верили. Она подумала, что и действительно, если умирать – то только так.

– А правда, что ты.., – робко сказала её ближайшая соседка – крупная женщина в ярко-красном пальто.

– Нарушила клятву на крови? – закончила за неё Женя. – Да.

– Ну дела, – протянула та.

Когда не знаешь, что сказать, лучше посочувствовать или восхититься.

Когда они добрались до поляны, уже совсем стемнело. Грязи на поляне было по щиколотку, и Женины осенние туфельки сразу увязли. Тогда один из мужчин посильнее подхватил её на руки и понёс.

Костёр уже горел. Собравшиеся грелись содержимым пластиковых стаканчиков. У одних оно источало белый пар, у других – нет. Те, чьи стаканчики не парили, были чуть радостнее и раскованнее тех, у кого пар шёл. На чурбаке, по обыкновению, сидел Манускрипт. Несколько человек деловито заправляли факелы, разливая горючее из магазинных бутылочек с этикетками.

Рядом с Манускриптом стоял Тихоня и что-то нашёптывал тому на ухо.

Глава 15. Лицом к лицу.

На этот раз Манускрипту было намного сложнее водворить тишину. Казалось, он потерял свой непостижимый дар утихомиривать толпу за несколько минут. Или ему мешал Тихоня, таинственно улыбавшийся кому-то, кого Женя не видела.

– Хорошо, – устало сказал Манускрипт, когда относительная тишина наконец установилась – по крайней мере, стало возможно услышать, что он говорит. – Мы собрались здесь по вопросу, который вам всем хорошо известен. У нас появились новые обстоятельства, и некоторым членам клана есть что нам сказать. Предлагаю выслушать их.

– Да уж, пусть скажут, – лениво добавил Тихоня. – А то до утра здесь стоять никому не интересно, ok?

– Так кто там намеревается говорить? – спросил Манускрипт, глядя поверх голов. – Выходите, чтобы все видели.

– Она будет говорить отсюда, – сказал Вечер.

Россомахи по-прежнему окружали Женю плотным кольцом, но всё тот же мужчина держал её на руках, и она могла видеть кое-что, если вытягивала шею.

– Россомаха Пламечко требует справедливости, – продолжил учёный. – Однако поскольку её преследуют, и мы опасаемся за её жизнь, она не выйдет в круг.

– Что ещё за глупости? – осведомился Тихоня. – Какие такие преследования? Не надо вот нагнетать, relax. Мы что, crazy?

– Мы не нагнетаем, – пожал плечами Вечер. – Пламечко, говори.

Женя утратила дар речи. Язык присох к нёбу, губы онемели. С чего начать? Кто ей поверит? Не приснилось ли всё? Может быть, она сейчас скажет, а каждое её слово Тихоня с лёгкостью опровергнет, и она окажется в дураках. Да и есть ли на свете вообще что-то такое, что нельзя подвергнуть сомнению? Может быть, сомнительно даже то, что её зовут Женя… Девушке никогда не случалось никого обвинять, она не ябедничала в школе, не возникала, когда ей наступали на ноги в автобусе, не требовала своего, если обсчитывали в магазине. Она не любила ссориться, и поэтому даже экзамены сдавала когда придётся, уступая свою очередь более бойким сверстницам или наоборот, идя первой, если весь курс боялся преподавателя. Ей было намного проще пострадать, чем нарваться на грубость или отказ. Всегда.

Когда костёр разгорался чуть ярче, он выхватывал из темноты лица, которые до этого были скрыты в тени. Если пламя чуть угасало, меркли даже те, кто стоял чуть ближе к костру. Вокруг шумели и шушукались, обмениваясь слухами и страхами, как вирусами гриппа. «Дай мне А, а я тебе – В, веселее будет», – подумала Женя. А потом она вспомнила белые бантики, которые в такой же темноте ярко резали глаза. А ещё через мгновение – что терять уже нечего. Пусть ругают, пусть даже возненавидят, какая разница, насколько хорошей девочкой она умрёт?

– Я расскажу, что знаю, – сказала Женя, с трудом перекрывая галдёж.

Манускрипт не пытался успокоить россомах и помочь ей. Зато Хохмач что есть сил гаркнул: «Тишина!» – и действительно стало тихо.

– Я знаю, кто кусал девушку в тот вечер, когда обвинили Злюку, – после этих слов тишина стала абсолютной, как космос. – И знаю, что сейчас происходит и чего нужно бояться.

Теперь она могла не повышать голос. Теперь можно было сказать всё-всё… И пока она говорила, это было похоже на полёт без риска падения. Она могла всё. Её голос творил чудеса. Тёмное небо наклонилось пониже, и можно было дотянуться до звёзд.

А потом Женя поняла, что тишина, так приятно тешившая самолюбие, не нравится ей всё больше. Тихоня не должен был позволить это. И Пятнистый не должен был. Они не защищались, не бежали, не делали вообще ничего. Женя замолчала на полуслове и оглядела собрание. Тихоня даже не побледнел.

– Боюсь, произошло недоразумение, – спокойно сказал он. – Пламечко, мы, собственно, искали тебя почти сутки с единственной целью – сообщить это. Мне очень жаль, что ты пережила такое испытание, но, поверь, руководство, – он сделал многозначительную паузу и как-то особенно посмотрел на Манускрипта, – руководство тут совершенно ни при чём. Пятнистый и правда немного напутал, но если уважаемое собрание не против, мы с Манускриптом сейчас разрешим все неясности.

– Именно, – солидно подтвердил Манускрипт.

– Пламечко, – продолжал Тихоня, – совершила поступок, полный истинного гражданского мужества, of course, мы восхищены. И одновременно глубоко опечалены, потому что она подвергла свою жизнь опасности, не зная, что эта жертва совсем не требуется. Итак, россомахи… Пламечко позаботилась обо всех нас, искренне желая одного – спасти клан и защитить других людей, никак к нему не относящихся. Такое самопожертвование достойно нашего глубочайшего респекта и почёта. Однако она слишком буквально восприняла требование молчать о деятельности Свободных охотников.

Было понятно, что россомахи вокруг Жени слегка смущены. Они готовились защищать Женю, ругаться, отстаивать свои права, были готовы даже к тому, чтобы понести потери. Но только не к извинениям, не к вежливости и не к спокойным объяснениям. Они недоумённо переглядывались, волновались. Только Вечер стоял спокойно, как остров в бурном море. Когда он оборачивался, чтобы подбодрить Женю взглядом, она видела, что учёный иронически улыбается.

– Мы не хотели огласки до тех пор, пока россомахи не будут готовы принять наши идеи, – Тихоня бродил туда-сюда вдоль круга и иногда, встречая знакомых, пожимал протянутые руки, – но обстановка изменилась, и как раз сегодня мы собирались представить на Большом Сборе нашу новую стратегию, тем более, что нас уже поддерживает значительное количество членов клана. Убедившись, что наше сообщество готово воспринять идею Братства Со Всеми, мы как раз собирались выставить её на обсуждение клана. Пламечко только слегка опередила нас – unfortunately, подвергая риску свою жизнь и здоровье. Я очень надеюсь, что наш уважаемый Вечер постарается помочь ей и предотвратить опасность. Итак, в чём же на самом деле заключается наше предложение и новая политика клана, которую, я надеюсь, вы все одобрите? Вы скажете – это так кошмарно, когда россомаха вонзает зубы в шею беззащитного, ни в чём не повинного человека. Это ужасно, когда он умирает. Но прежде чем делать выводы, послушайте историю Пятнистого. Многие из вас знают его как виновника недавнего переполоха, то ли свидетеля, то ли подозреваемого. Пламечко обрисовала его как хладнокровного убийцу – что ж, она имела на это все основания, но выслушайте его, прежде чем делать выводы.

– То есть я правильно понимаю, – подал голос Вечер, – что собственно факта убийств вы не отрицаете?

При слове «убийство» собрание заволновалось. Кто-то даже свистнул. Кто-то заорал: «Правильно! Так их!».

– Не отрицаем инцидентов, – поправил Тихоня, сбивая волну возмущения. – А о сути этих инцидентов мы сейчас расскажем.

– Хорошо, предоставляем слово Пятнистому, – объявил Манускрипт. – Пятнистый, ты здесь?

– Спасибо! – откликнулся Пятнистый, выходя к костру. – Собственно, я не родился россомахой. Я стал оборотнем в возрасте двадцати лет. Это произошло со мной после укуса в шею. Я могу вам совершенно точно сказать, что ничего такого до этого укуса за собой не замечал.

– И кто кусал? – оживился Вечер.

Он лихорадочно копался в рюкзаке, спустив лямку с плеча. Потом наконец нашёл блокнот и ручку и пристроил их на согнутом колене, стоя на одной ноге, как аист.

– Эээ.., – Пятнистый замялся. – Девушка. Мы уже давно не встречаемся.

– Имя, сестра, имя, – крикнул Валя. – Врёшь и не краснеешь!

– За сестру ответишь, – сказал Пятнистый.

– Ещё один фильмы не смотрит, – фыркнул Валя. – За себя бы хоть отвечал…

– Хорошо.., – Пятнистый сделал вид, что не слышал. – Колючка. Вас устраивает мой ответ?

– Ко-люч-ка, – по слогам произнёс Вечер, наспех записывая имя в блокнот и делая ещё какие-то пометки. – Знаем такую, ага, да-да… А когда появились первые признаки?

– Вечер, – перебил Тихоня. – Я думаю, что все подробности, интересующие науку, вы сможете узнать позже. Так сказать, individually. А сейчас поздно уже, людей долго держать не годится. Давайте-ка ближе к делу, ок?

– Так вот, когда это началось, она сразу поняла, что теперь я россомаха. И объяснила мне, – сообщил Пятнистый. – Привела в клан. Вот, в общем. Но не это главное. Никто из вас не может сравнить, а я могу. Быть оборотнем – это замечательно. Быть просто человеком – это почти ничего. Ты даже не можешь защитить себя, если какие-то пристанут на улице… И просто живёшь изо дня в день, и не мечтая ни о чём таком.

– Успешное превращение Пятнистого, – снова взял слово Тихоня, – навело нас на мысль о том, что так же точно можно помочь любому.

– Глупости, – отчётливо сказал кто-то, кого Женя не разглядела.

Голос был чуть с хрипотцой, похожий на старческий. Насмешливый, дребезжащий, как одряхлевший, но не утративший бодрого расположения духа колокольчик.

– Баловство, – добавил он. – Это что – каждого кусать, а зачем? Им и так нежарко. И нам не дует.

Его поддержал дружный хохот и редкие хлопки.

– А трупы, между тем, висят, – добавил голос. – Помогли – аж в могилу свели.

– Не спорю, – громко сказал Тихоня, – отдельные несостыковки были. И это – наша общая боль. Но наука, – он подобрался поближе к Вечеру, – во все времена собирала свою жатву. Чтобы потом спасти значительно больше жизней. Возможно, слабые не переживут превращения. Асоциальные элементы, наркоманы, больные, обречённые природой. Но – взамен остальные станут куда приспособленнее к жизни в этом мире.

– Почему это мы должны их приспосабливать? – фыркнул тот же хрипловатый голос. – А сами они никак?

– Конечно, человечество решает свои проблемы так или иначе, – кивнул Тихоня.

Весь вечер он только и делал, что соглашался.

– Но, – Тихоня поднял палец, – мы не должны забывать, что это – взаимовыгодное дело. Они получают обострённые чувства, сильные тела, трепетное отношение к природе, наконец. Оборотень не может испортить то, с чем связан так сильно. Мы ещё не проверяли, но я уверен. И Эхо, наша уважаемая Эхо, которая давно и плотно интересуется вопросами экологии, такого же мнения. Isn’t it, Эхо?

Эхо, стоявшая совсем рядом, дрогнула. Принялась лихорадочно копаться в сумочке.

– Isn’t it, Эхо? – повторил Тихоня.

– Я не поняла, – тише воды прошелестела старушка.

– Что, сорри? – осведомился Тихоня.

– Не поняла, – голосом былинки ответила Эхо.

– Я не слышу, сорри!

– Языков я иностранных…не знаю, – на грани слышимости прозвучал ответ – как будто лист с дерева упал и лёг на жёлтый ковёр, поверх своих догорающих собратьев, чтобы тихо угаснуть.

– Я хотел сказать: «Не так ли?», – поправился Тихоня. – Озноб не позволяет нам делать те глупости, от которых человечество никогда не было застраховано.

– Вот уж это совершенно не доказано! – фыркнул Вечер. – Тоже мне теоретики доморощенные. Я цифры полжизни ищу, а вы тут за день всё обосновали.

– А мы получаем то, – Тихоня как будто не услышал, – к чему все оборотни стремились ещё со времён Вениамина – возможность наконец открыться, получить признание, жить в свободном обществе с себе подобными. Никто пока что не смог предложить нам это – и вот вариант нашёлся.

– А ничего, что один раз укусивший всегда будет хотеть укусить снова? – громко спросила Женя.

– Ты кусала? – осведомился Тихоня. – Хоть раз?

Девушка не ответила.

– Думаю, нет. Так как ты можешь утверждать? Вечер, разве есть проверенные научные данные? Уверен, что нет. Собственно говоря, я предлагаю простую вещь. Больше никаких патрулей, никаких бессонных ночей. На охоту выходят только желающие, остальные спокойно спят дома, проводят время с родными. Все довольны, всё постепенно нормализуется, выравнивается количество россомах и нероссомах, это не за один день, конечно…

– А озноб? – спокойно спросил Вечер.

Притихшая было толпа согласно загудела. Озноб был всем знаком и никому не нравился.

– А мы его победили, – улыбнулся Тихоня. – Есть комплекс несложных упражнений для воли и рассудка, есть отличный травяной сбор. Никто из Свободных Охотников давно уже не страдает от озноба. Все интересующиеся могут обращаться…

– Хорошо, – согласился Вечер. – Тогда вот что я скажу. Люди умирают. Это точно. Не знаю, как выжил Пятнистый, но знаю, что все укушенные в последние три дня мертвы.

– Они умерли не от укусов, – уточнил Тихоня.

– Непосредственно – нет, – сказал Вечер. – Но почти сразу после. В течение суток, насколько мне известно. Это убийство. Хотите заглушить совесть комплексом несложных упражнений? Подумайте об этом.

Он говорил тихо, но никто не мешал ему – ни единым звуком. Вечера уважали – давно и крепко. Правда, за его речью не последовало ничего. Люди колебались, переглядывались, но продолжали толпиться между ним и Тихоней, сбившись в тёмную волнующуюся массу. Никто не уходил. Зато за спиной Тихони мало-помалу собиралась совсем иначе настроенная компания. Там не было шепотков и смеха, там молчали и после того, как Вечер закончил. Там строились рядами, так, чтобы передние не мешали задним наблюдать.

– Запоминайте лица, записывайте, кого узнаете, – шепнул Вечер. – Хохмач, Странник, передайте дальше, нашим.

– А, собственно, почему мы здесь стоим? – бодро спросил Тихоня. – По-моему, пора расходиться. Лично меня дома ждут.

– И меня, – крикнула женщина из первого ряда.

Женя узнала её. Это была та охотница со странно покрашенными волосами, на диване у которой девушка отлёживалась после обморока.

– Давайте уже закругляться! – подхватила женщина. – Всё вроде выяснили, а завтра на работу надо.

– Да уж, не кусали ещё никого, – Валя сплюнул.

– Должен сказать, – предупредил Тихоня, – что на инсинуации в наш адрес мы будем жаловаться главе клана, – он поклонился Манускрипту, – и просить его принять соответствующие меры против оскорбления россомах. ОК?

Охотники, собравшиеся за его спиной, синхронно сделали шаг вперёд. Женю передёрнуло. Ей показалось, что они движутся прямо на неё. Дойдут и затопчут. Уроза, повисшая в воздухе, готова было в любую секунду взорваться, оглушив всех – и друзей, и врагов, превратившись в открытую войну. Руки, державшие Женю, напряглись.

– Да, давайте без хамства, – подтвердил Манускрипт. – Давайте соблюдать порядок. И действительно по домам пора. Резюмирую. Патрули мы с сегодняшнего дня отменим, поскольку все обстоятельства прояснились. С законностью представим разбираться юристам и милиции. А предложение так называемых Свободных Охотников передадим на… эээ… рассмотрение и доработку под руководством нашего уважаемого Вечера. Большой Сбор окончен, спасибо, что пришли. Все вопросы подготовьте для следующего раза.

Закончив речь, Манускрипт просто развернулся и ушёл, не прощаясь. Зато остальные расходиться не спешили. Одни пришибленно молчали, оставаясь на месте и пытаясь переварить полученную информацию. Другие, напротив, шумели и говорили, перебивая друг друга. Женя стояла в поредевшей, расползающейся во все стороны толпе, прижавшись к Вале и мелко дрожа. Она проиграла. Проиграла жизнь, проиграла шанс на спасение остальных. Ей хотелось умереть прямо сейчас, поскорее, чтобы больше ничего не видеть и ничего не слышать, но смерти не было. Были догорающий костёр и омерзительная реальность.

– Валя, ты ничего не хочешь сказать мне? – осведомился Тихоня, подходя к сыну. – Вынужден заметить, что я огорчён твоим поведением.

Валя с окаменевшим лицом застыл на месте. Смотрел сквозь Тихоню, как будто не видел его. Только голос слегка дрожал. И глаза блестели немного чересчур.

– А что тебе сказать? Может, укусим маму, а потом дождёмся воскресенья и сходим в зоопарк? – с кривой улыбкой спросил он. – Спасибо, папа, я вырос. И всю жизнь хотел сказать тебе, что ненавижу бегемотов. Пойдём, Пламечко.

– Мы ещё поговорим, – сказал Тихоня. – Когда ты остынешь. Передавай привет маме. А ты не бойся, Пламечко. Убивать тебя никто не станет. Мы тебя даже уважаем, ok?

– Ребята, скорую! У кого телефон есть?

Они оглянулись. На земле, на чьей-то куртке, лежала Эхо. По её лицу текли слёзы. Она прижимала ладонь к левой стороне груди и часто-часто дышала. Валя полез в карман. Женя опустилась на колени и взяла холодную дрожащую руку Эха в свою.

– Сердце, – сочувственно сказал кто-то.

– Возраст, – подхватил другой.

– Всё будет в порядке, Эхо, – шепнула Женя. – Ты держись.

Старушка не слушала её.

– Женечка, это же я им, – она шумно втянула воздух, – это же я им…травки предложила. Куда теперь и деваться – не знаю.

– Эхо, ты же не специально, – успокоила Женя, – я вон клятву дала. С каждым может…

– Не перебивай…старших, – прошуршала Эхо. – Я…знала, кто …они. Тоже…знала…

– Знала? – спросила Женя.

Она должна была бы похолодеть при этих словах, но ощутила лишь удивление – вялое, как осенняя трава.

– Тихоня, – жалобно произнесла Эхо, – такой воспитанный…молодой… че…ловек. И я…думала…будет…вам…лучше…оххх, чем нам когда-то. А они вон как… Оххх…

Она охала и ахала ещё долго, шелестя, как теряющий листья осенний лес. Её не перебивали.

– Женечка, ты меня…простишь? – в глазах Эха была надежда.

Только ведь Женино прощение уже ничего не могло изменить. Только ведь Женя не могла сказать об этом Эху, лежащей на земле и с трудом ловящей губами воздух.

– Так, бабулька, не разговариваем, – тётка в белом халате отодвинула Женю в сторону так легко, как будто та была надувным шариком. – А мы тут неподалёку были, повезло вам. Что у нас с сердцем? Что у нас с самочувствием? Кожные покровы… Ну-ка, мужчины, давайте, подсобите, в больницу поедем…

Валя обнял Женю, и они медленно пошли прочь из леса, не дожидаясь, пока машина с мигалками вырулит на просеку.

– Что грустим? – Вечер догнал их у самой остановки.

Он не казался проигравшим. Он был весел.

– А что ты радуешься? – спросил Валя.

Женя молчала. У неё не было сил даже на возмущение.

– Мы всё сделали, – Вечер объяснял терпеливо, как маленьким. – Кровопролития не было. Ушли спокойно. Я даже не ожидал, что так обойдётся.

– Нам не поверили, – разлепила пересохшие губы Женя. – Никто не поверил.

– Тут не в вере дело, – ответил Вечер. – Тут дело в совести и в мозгах. Подожди. Те, кто должен прийти, придут.

– Куда? – спросила Женя. – Куда они должны прийти?

– Ну…к тебе, получается, – улыбнулся Вечер. – Ты наше знамя. Завтра выясню, кто у нас в списке, и будем думать дальше. Встречу я на семь тридцать назначил, мне больше работу нельзя пропускать. Приходите, ребятки.

Женя молчала.

– Слушай, – Вечер продолжал улыбаться, – а ты что, всё сразу хотела? Прямо сегодня и сейчас? Но так не бывает. Людям подумать надо, посмотреть, разобраться. Может, даже получить по лбу слегка. Тогда дело пойдёт. А иначе никто и не почешется. Главное – все маски сняты, мы теперь понимаем, что к чему. Все теперь в курсе, кто такие Свободные Охотники и чем они занимаются.

Мама набросилась на Женю с порога. Казалось, она даже ночевала в прихожей, чтобы не упустить ни минуты драгоценного воспитательного времени. Пока девушка, устало горбясь, расшнуровывала ботинки, обвинения сыпались на неё, как град. Казалось, у мамы даже голос изменился. Или это Жене чудилось, что он стал более писклявым. Пока она шла домой, почти вися на согнутой руке Вали, ей больше всего хотелось крепко-накрепко обнять маму и попросить прощения за всё. Но, как обычно, между тумбочкой для обуви и вешалкой, благие намерения испарились, будто их и не было.

– Ты думаешь, я буду вечно содержать тебя, оплачивать твои шмотки, твои капризы и твоих мальчиков ещё кормить, если ты захочешь поселить их здесь? – возмущалась мама. – Ты считаешь, что ты такая особенная, пуп земли? Или что я должна до скончания века обслуживать тебя, как домработница?

– Нет, мам, – ответила Женя.

Что она могла ответить ещё? Она действительно не думала ничего такого.

– Тогда почему ты не учишься? – крикнула мама. – Кто возьмёт тебя на работу, если ты не получишь образование? Я вот расскажу твоему отцу, как ты шляешься с парнями! Как дома не ночуешь, как заставляешь меня с ума сходить… Ещё немного – и вся зарплата на лекарства уйдёт. Посидишь тогда без обеда, походишь на свои свиданки пешком, может, образумишься.

– Мама, послушай, мне надо… – Женя не успела закончить.

– Мерзавка! – крикнула мама и, резко развернувшись, ушла в спальню.

– Я тоже люблю тебя, мамочка, – сказала Женя захлопнувшейся двери. – Я тебя очень люблю.

Она вошла в свою комнату, но всё там было чужим. Пыльное холодное пространство, полное ненужных, отживших своё вещей. Сколько осталось быть здесь и просыпаться по утрам в этой кровати?

Жене казалось, что она провела всю ночь вот так, сидя на нерасстеленной постели и бессмысленно таращась на своё отражение в полированной дверце шкафа. На самом деле очень скоро она заснула, но и во сне оставалась всё в той же комнате, родной и чужой одновременно. И невероятно далёкой, как будто изображение, много световых лет шедшее из другой вселенной.

Она не знала, хочет ли идти на занятия, и нужно ли ей теперь хоть что-то из того, о чём там рассказывали. Но если умирать предстояло ещё не сегодня, и не было никакого желания объяснять что-либо окружающим, то пойти стоило.

У подъезда лениво прогуливался Пятнистый. Теперь Женя имела полное право не здороваться, не слушать его, не останавливаться – и это было замечательно. Она и не остановилась. Пятнистый сам пошёл рядом, и можно было его шикарно игнорировать. Иногда свобода стоит очень дорого, но даже в этих случаях она прекрасна.

– Ты труп, – вместо приветствия изрёк Пятнистый, приноравливаясь к её шагу.

– А ты мразь, – со вкусом ответила Женя.

Она никогда ещё не говорила таких слов живым людям – только диванной подушке и зеркалу. И никогда не думала, что однажды скажет и не умрёт от страха на месте.

– Ну и дура, – невпопад отозвался Пятнистый. – Ничего у тебя не получилось. Только зря подставилась. А чем ругаться – беги гробик заказывай. Обставили мы тебя.

– Мы пахали, – хихикнула Женя. – Пошёл ты знаешь куда…

– Ты полегче на поворотах, – предупредил Пятнистый. – А то…

– А то что? – спросила Женя. – Ты сам сказал – я труп. Чего трупу бояться? Я, Пятнистый, ничего теперь не боюсь. Хочешь – на прощание глаза выцарапаю?

«Где ты набралась этой вульгарщины?» – спросила бы Женина мама.

Но она больше не разговаривала с Женей.

– Чегооо? – осведомился Пятнистый, щурясь и деланно пища.

– А иди сюда, узнаешь, – Жене на миг показалось, что она очаровательно подмигивает.

Так, как всегда мечтала и не умела. На что это было похоже на самом деле, Женя не знала. Но Пятнистый отстал. Просто остановился и не пошёл дальше.

Город распахивался навстречу скупому осеннему солнцу, как поздний георгин в руках первоклашки. Женя летела по нему, свободная от всего и вся. Время принадлежало ей. Всё, что осталось. Никто больше за неё не решал – ни ценой страха, ни ценой смерти, ни ценой клятвы. Только она распоряжалась всем. Женя никогда понятия не имела, что её держит столько всего. Но время пришло, замки открылись, наручники сдали под расписку кладовщику. А Женя была свободна.

Опоздание на занятия больше не волновало её. Она шла в университет подышать запахом запутанных коридоров. И не сомневалась, что теперь всегда найдёт нужную дорогу.

Валя ждал её, уже привычно обосновавшись на первом ряду. Он не смог заговорить первым. Он не был свободен. Женя села рядом, махнув краем короткой яркой юбки – той, которую мама забраковала как вульгарную.

– Привет, Валечка, – ей очень хотелось подбодрить Валю, чтобы он не выглядел таким несчастным.

Он ведь не мог понять, что чувствует Женя. Не мог понять, что она не страдает. Ему было хуже.

– П-привет, – Валя попытался улыбнуться. – Жень, если бы я мог быть…вместо…

– Я знаю, расслабься, – Жене очень хотелось, чтобы получилась очаровательная улыбка.

Она хотела быть очаровательнее всех на свете. Как с обложки – толстого яркого журнала. Из тех, которые мама жадно прочитывает, а потом ругает на все корки.

– Дай один наушник, – добавила девушка. – Хочу послушать твой металл. Который хэви.

Валя кивнул и молча протянул наушник.

– Расскажи анекдот, – потребовала Женя.

– У тебя сегодня день рождения? – спросил Костя, выглядывая из-за свежего выпуска факультетской газеты.

– Почти! – теперь Женя была уверена, что улыбается именно так, как всегда хотела.

– Ну, тогда я тебя поздравляю, – Костя снова нырнул за газету. – Надо дать заметку, пусть и они поздравление напечатают.

После окончания первой пары Женя поняла, что на руке, там, где она была разрезана во время клятвы, наметился тонкий, как ниточка, след.

«Началось», – подумала девушка, прикрывая запястье рукавом.

Но страха не было. Нельзя вечно бояться. И невозможно бояться тогда, когда у тебя ничего не болит, когда ты уже отбоялся и успокоился.

Она провела замечательный день. После занятий взяла в библиотеке томик стихов, пошла гулять в парк, кормила уток, плававших в пруду, читала книжку на ярко-зелёной скамейке под дубом, толстым, древним и добродушным, как пожилой умудрённый бог. Валя следовал за ней – тенью, хвостом, шаг в шаг, и очень редко произносил слово или два, но это не раздражало.

В подушке сон, а в небе просинь.

Туманом серым тает гарь…

Чернила вывернула осень

На мой друидский календарь…

Только когда над запруженной голубями площадью начался густой полнокровный закат, Странник наконец обрёл свою обычную болтливость.

– Как ты думаешь, Вечер будет сильно возражать, если я всё-таки набью Пятнистому морду? – спросил он.

–Сильно возражать буду я, – ответила Женя.

– Почему? – изумился Валя.

– Во-первых, я сама ему попалась. А во-вторых, сейчас надо совсем другим заниматься. Не размениваться на мелкие гадости.

Порез на её руке совсем разошёлся и начал кровоточить. А она была самой красивой и самой мудрой, и нужные слова приходили на язык, над ними даже не нужно было задумываться. Она могла бы победить весь мир, если бы хоть на минуту захотела этого.

Когда они уже шли к Вечеру, Вале позвонил Тихоня. Два раза сбросив звонок, на третий раз парень всё-таки ответил. Тремя словами: «Пошёл ты, папа!».

– Ты неправ, – сказала Женя. – Он твой отец. А если завтра он умрёт? Ты тогда знаешь как пожалеешь!

– Знаю, спасибо, – огрызнулся Валя. – И я его люблю. Правда. Наверное. Но сейчас не могу видеть. И не смогу уже, скорее всего.

– Из-за меня или из-за бегемотов? – спросила Женя.

– Ты сегодня задаёшь неудобные вопросы, – криво улыбнулся Валя, держа её за руку. – Давно научилась?

– Наверное, вчера, – ответила девушка.

– Ладно, – Валя тряхнул головой, – тогда сама и думай. Разве за бегемотов можно возненавидеть человека? Бегемоты – это он как лучше хотел.

– А сейчас он тоже хочет как лучше, – возразила Женя.

И ужаснулась – до чего же она права. На свете больше не было никого, кого бы она ненавидела или даже просто не любила. Хорошо бы это раньше – чтобы всех понимать и не злиться.

Вечер встретил их, собранный и деятельный, как никогда. Животное меланхолично лежал на коленях у очень бледной маленькой женщины. Судя по лицу, её хронически знобило.

– А знаешь, когда тебя морозило постоянно, я думала, что ты тоже, – сказала Женя.

– А…ну, мне сейчас кажется, это всё равно, что быть замешанным, – ответил Валя, – я догадывался про отца. Не знал, а догадывался. И никому не говорил. А мог бы что-то и выяснить.

Женя махнула рукой.

– «Бы» не считается. Всё-таки тех, кто замешан больше, больше и знобит. Меня трясло будь здоров, когда я …ну, ты знаешь.

– Может, оно родственникам передаётся, – предположил Странник. – Или ещё чего.

На кухне, сгрудившись вокруг стола, переговаривались какие-то люди.

– Пламечко, иди к нам, – позвал Вечер. – Мы как раз заняты обсуждением важного дела. Собственно, ты почти не опоздала.

Они потеснились, давая ей место на жёстком угловом диванчике.

– Так вот, – Вечер откашлялся, – я хочу, чтобы все поняли простую вещь. То, что происходит – не временное недоразумение, а новое положение вещей, с которым придётся жить долго. Возможно…хм…очень долго.

– Ты говорил, тогда мы исчезнем, – напомнила Женя.

– Говорил, – кивнул Вечер. – Но же не значит, что мы просто на ровном месте склеим ласты. Просто наша популяция может пропасть или критически уменьшиться, причём очень скоро. Возможно, постоянный озноб так ослабит наше здоровье, что… В общем, вариантов много. Но во-первых, это дело не одного дня, а во-вторых, если мы будем что-то делать, возможно, нам удастся поддерживать достаточно жизнеспособное равновесие и избежать всего этого. Обычные люди вон тоже вымирают – и болеют, и экология, опять же… И есть за что. Но пока что ведь не вымерли… Извините, я отвлекся. Так вот, что я хотел сказать. Поскольку перед нами долгосрочное дело, нам стоит обустроить всё и всё продумать, насколько сможем. Так что сегодня вечер, так сказать, организационный. Аврал окончен, предстоит наладить что-то приличное.

– Что ты предлагаешь? – спросил Валя.

– Предлагаю подумать, какое время каждый сможет уделять этому. Хотя бы так, – ответил Вечер, вертя в руках сигарету. – Мы должны знать, что предложить людям, когда они к нам придут. Ну… И хорошо бы всё-таки обходы улиц организовать для начала.

– Нас как бы не хватит на весь город, Вечер.

Это сказал мужчина, до сих пор стоявший за шторой и с отсутствующим видом смотревший в окно. Но ему достаточно было выглянуть всего на секунду, чтобы Женя узнала в нём Злюку.

– Нас как бы мало, ты знаешь. Люди не идут, – грустно сказал он.

– Люди будут, – уверенно возразил Вечер. – Можешь мне поверить. А пока их нет – будем выборочно обходить пару районов. Надо делать сколько сможешь, вот в чём секрет. Главное – чтобы охотники не чувствовали себя в безопасности.

– Они Свободные Охотники, – заметила Женя. – А кто мы?

– Это важно? – пожал плечами Вечер. – Да хоть Бездомные Работники. Мне всё равно.

– А мне как бы нет, – Женю поддержал Злюка. – Давайте как-то назовёмся покороче.

– Покороче так покороче, – согласился Вечер. – Пусть будет, как вы хотите.

– Мы, – Валя прошёлся по коридору туда-сюда, – мы… Может, Воины Света?

– Чего? Как бы? – спросил Злюка. – Вообще-то это темнота – как бы друг молодёжи. Странник, не пори ерунду. Какого мы света воины? И воины какие, если на то пошло?

– Хорошо, тогда…тогда, – Валя мечтательно закатил глаза к свежеотмытому абажуру, – тогда… Дети Луны, – он оглядел собравшихся, вежливо прятавших смешки, и сник.

– Ну…а разве мы не Клан Россомахи? – спросила Женя. – Почему нам не оставить себе это?

– Они – тоже Клан, – напомнил Вечер.

– А вот и нет, – подхватил Валя. – Они сами себя прогнали. Только ещё не знают этого.

– Тогда пусть как бы россомахи остаются россомахами, – подытожил Злюка. – Так тому и быть.

Глава 16. Россомахи.

Они закончили, только когда окончательно стемнело. Женя забежала в ванную – перевязать кровоточащую руку носовым платком. Пока что кровь сочилась несильно, даже не кровь – так, сукровица. Но всё-таки Женя вылила на порез целый флакон зелёнки, морщась от боли и шипя: она ненавидела зелёнку и йод, но в этот раз они не казались такими уж отвратительными, а жжение – таким уж сильным. Казалось, что каждой неприятной секундой она покупает себе ещё минуту жизни. Хорошо бы час…

Потом Женя всё-таки заставила себя отозвать Вечера в сторону и показать ему кровоточащий порез. Он оживился, сочувственно бормоча, долго и внимательно изучал ранку, даже измерил линейкой.

– Хм…мы что-нибудь сделаем. Думаю, надо повысить сворачиваемость крови… Сейчас позвоню врачу из наших. Ты останься у меня, подожди.

Женя вырвала руку из руки Вечера. Ей вдруг стало совершенно всё равно, что они сделают. Лишь бы только сами себе не врали.

– Вы ведь не знаете, что это? – спросила она.

– Нет, – согласился Вечер, – но мы разберёмся, если ты поможешь. Не иди сейчас никуда, правда.

– Я пойду, – ответила девушка. – Подышу свежим воздухом, а ты мне скинь сообщение, когда этот…врач появится. Помогу, куда ж я денусь, – Женя отправилась догонять остальных, уже толпившихся на лестничной клетке.

Не прощаться как следует было невежливо. Особенно с человеком, который искренне хотел помочь. Но то, что Вечер так явственно радовался возможности наблюдать интересный случай, раздражало Женю настолько, что она предпочла поскорее уйти.

– Сегодня будем ходить прямо по этому району, – распорядилась угловатая деятельная Искра, вызвавшаяся пока руководить патрулями. – Чтобы не разбрасываться. Четверо – туда, пятеро – за супермаркет, а мы прямо.

– Даёшь прямо, – кивнул Валя. – Чур я с вами. Пламечко, а ты как?

– Я – как всегда, – отрезала Женя. – С тобой.

– Жаль, Эхо в больнице, – вздохнул Валя. – Привыкли уже к ней. Давай завтра проведаем?

– Давай, – согласилась Женя.

– Не рассусоливайте, – вклинилась Искра. – Идёте – так идите.

– Идём, – миролюбиво откликнулся Валя. – Эх, если бы Пятнистый сейчас встретился, – мечтательно протянул он. – Я бы ему…

– Лааадно, – перебил Злюка, пристраиваясь рядом. – У меня с ним как бы тоже счёты, но не думать же всю жизнь только об этом. Чести много.

Они пошли втроём вслед за Искрой, которая летела впереди в развевающемся зелёном пальто, решительная, как индейский вождь. Разговаривать не хотелось. Это был первый по-настоящему холодный вечер – даже слишком холодный для октября. Женя подумала, что скоро зима, а потом решила больше об этом не думать. То, что будет завтра, нужно было отсечь, как будто никакого завтра нет в помине. Так было намного легче и веселей.

Тускнели витрины, разгорались звёзды, вода в лужах покрывалась тёмным тонким льдом в белых пятнах. Ложился иней. Всходила луна – упитанный серп, вскоре обещавший стать ровной лимонной долькой. Небо – это такой особый алкогольный коктейль. Хлебнёшь – и прощай, крыша. Что бы ни происходило в мире, оно всегда одинаково плещется над крышами и кронами, сдобренное лимоном или сахарной ватой. Это знают те, кому срочно надо опьянеть. Женя била лёд каблуком, и он хрустел, берясь тонкими белыми трещинками. Злюка пинал ногами опавшие листья на газоне, и они взмётывались волной, летели в стороны клочьями.

– Прекращайте, – буркнула Искра. – По сторонам поглядывайте.

Улицы ещё не опустели, но мелкие переулки и дворы постепенно затапливала особая ночная тишина – одновременно тревожная и умиротворяющая, в зависимости от настроения того, кто смотрит.

– Мне кажется, что-то будет, – нарушил молчание Злюка. – У кого-нибудь ещё есть такое чувство?

– По сторонам поглядывай, – буркнула Искра, натягивая чёрную шляпку на уши и ёжась.

– А всё-таки, – повторил Злюка. – И это как бы не мешает мне поглядывать. Но…только давайте уйдём с середины тротуара, а?

– Это ещё зачем, – спросил Валя.

– А вот давай как бы проверим, – спокойно отозвался Злюка. – Только как бы не бузи. Мы не прятаться, мы посмотреть, а?

Искра кивнула.

Они ушли в тень жилого дома. Пробираться по освещённой окнами первого этажа узкой полоске асфальта пришлось гуськом – мешали палисадники и клумбы разной степени возделанности. Улучив минуту, когда все ушли вперёд, Женя подошла под одно из окон и приспустила рукав. Платок ещё не промок, но пятна на нём выступили – красные и зелёные.

– Стойте, – свистяще шепнул возглавляющий колонну Злюка. – Слушайте.

Они замерли.

По неширокой проезжей части шла довольно большая компания, освещавшая себе путь карманными фонариками. На первый взгляд – обыкновенные друзья-приятели, возвращающиеся с вечеринки. Кто-то наигрывал на гитаре простенькую ненавязчивую мелодию, все смеялись.

Но потом – когда Жене уже показалось, что пора перестать прятаться и спокойно пойти дальше – она услышали обрывки разговоров.

– Значит, сейчас расходимся кто куда, и встреча на этом месте.

– В шею кусать, и несильно. Не перепутай.

– Да он в первый раз, пусть кто-то проследит.

– Хорошо, Сваха, давай.

– Вот ещё, а почему я?

– Быстро, – бросил громкий низкий голос. – Некогда тут права качать.

– Мало нас, – шепнул Злюка. – Ой, мало… как бы…

– А ничего, что это не разрешено? – строго осведомилась Искра на весь двор.

– Как бы это плохая идея, – заметил Злюка.

– Кто это там возмущается? – с лёгкой ленцой спросил всё тот же низкий голос.

– Искра, командир патруля по этому району.

– Она сумасшедшая, – решил Злюка, но Искра не слушала его.

– Патрули отменены на Большом Сборе, – сказал незнакомец. – Так что идите куда шли и не мешайте. Люди делом заняты, между прочим.

– Патрули отменены Манускриптом. А клан Россомахи против, – не унималась Искра. – И клан против ваших дел.

– Почему тогда Манускрипт об этом не знает? – в темноте кто-то явственно хихикнул, но Искре всё было нипочём.

– Манускрипт подорвал доверие, – продолжала наседать она. – А клан – это мы.

– Самоуверенно, дамочка, – пробасил незнакомец. – Вы клан об этом предупреждали?

– Свободных охотников я даже в расчёт не беру, – ответила Искра. – А все нормальные…

– Так, хватит, – оборвал низкий голос. – Давайте-ка все мирно разойдёмся. А вы завтра ваши глупости Манускрипту рассказывайте. Кстати, глава клана до выяснения обстановки и окончания переходного периода запретил россомахам собираться больше трёх, если они не на охоте. А вас там в темноте сколько, не подскажете?

– Не знаю никакого приказа, – отрезала Искра.

– А вы подойдите, я вам дам копию, – миролюбиво предложил голос. – Подходите, подходите, мы россомах не кусаем. Смысла нет.

– Если Манускрипт отдаёт такие приказы, то мы его знать не знаем, – возмутилась Искра.

– Иди! – вдруг тихо и твёрдо велел Злюка. – Сейчас иди.

– Что? – Искра проскочила точку кипения и была близка к точке взрыва.

– Прошу тебя, я хочу этот приказ, – шепнул Злюка. – Ну пожалуйста, возьми копию. Умоляю.

Искра нехотя отправилась навстречу врагам. Те стояли на месте. Жене показалось, что они движутся только с разрешения невидимого начальника и только все сразу, как пчёлы или муравьи.

– Ребята, давайте, все одновременно, – прошипел Злюка. – Раз, два…расходимся…подальше.

Чья-то рука оттолкнула Женю в темноту. Она шла по-россомашьи, и снова чувствовала мир как складчатую рыхлую субстанцию. Надо было найти там удобное место, так, чтобы не увидели – и место нашлось. Она залегла, почти слившись с чем-то, что дало ей приют.

– Нас много, как бы, – сообщил голос Злюки где-то неподалёку. – Искра не одна.

– Да я заметил, – насмешливо пробасил предводитель Свободных Охотников. – И что теперь?

– Думаю, что в этом районе вам сегодня делать нечего, – ответил Злюка. – Иначе будут проблемы.

– Я не думаю, что вас так уж много, – возразил Охотник. – Иначе вы бы не прятались. И чутьё…оно и у меня есть, не забыли?

– Мы не прячемся, мы выжидаем, – громко и спокойно сообщил Злюка. – Поверьте, лучше вам уйти. Люди, которые ходят здесь по улицам, будут ходить спокойно. Так решил клан Россомахи.

– Ты тоже сам себе клан? – спросил Охотник.

Его спутники разразились дружным хохотом.

– Клан – это мы, – спокойно сказал Злюка. – А вы – как бы вроде бы Охотники. Не надо смешивать. Клан Россомахи – это где тусуются и общаются, а не где занимаются убийствами. Как бы вот так.

– Решил, надо же, – издевательски басил Охотник. – Вы послушайте только! Ребята, давайте-ка бы соберётесь дружно – и пойдёте отсюда. Куда-нибудь. У вас духу не хватит, а мы запросто отстоим свою точку зрения. А потом пойдут жалобы Манускрипту на нашу некорректность. И что он, бедняга, делать будет? Мы, в отличие от вас, признаём правила клана, главу клана и выполняем его распоряжения.

– Уходите, – повторил Злюка. – Нас и правда много.

– Не заметил, – хмыкнул предводитель Охотников.

– Мало ли кого ты не заметил, – отозвался Злюка. – Мы Искру поддержим, ты имей в виду.

Женя видела тесно стоящую группу с фонариками – они были похожи на камни, вырастающие из моря. Свет фонариков – слегка голубоватый – придавал им какой-то потусторонний вид, и от этого было жутко. Искра в своём зелёном пальто и правда походила на искру, только вот пламя от неё не загоралось. Она стояла в нерешительности, зажав в руке приказ Манускрипта – белый лист бумаги, помятый по краям, и бросавший в голубом свете лохматые тени, похожие на сухие листья.

– Искра, так, кажется? – вежливо спросил низкий голос.

– Да, – надменно подтвердила та.

– Искра, будьте любезны, уймите своих…хм..патрульных, – предложил он.

Свободные охотники как-то совсем не по-хищничьи заржали.

– А вот за это морду бьют, – сообщил Злюка.

Повисла короткая, но ёмкая пауза. Женя и не успела понять, когда и как она сменилась действием – слишком энергичным для сонной ночной улочки.

Она так и не уловила, кто первым занёс руку для удара, была ли эта рука вооружена и вообще что произошло. И потом, сколько ни напрягалась, вспомнить не могла.

Время сжалось в тугую петлю и развернулось, хлёстко ударив по заледеневшим от ожидания нервам – только кусочки вразлёт.

Собрать. Сжаться в комок. Какая-то сила сама подбросила тело, поднимая его с холодной земли. Броситься на помощь, не разбирая дороги, перемахивая еле ощутимые лавочки. Налететь всем весом. Кого-то оттолкнуть. С размаху – дальше. Впереди – только первобытная пляска. Топтали фонарики. Никто не кричал. Молча рвали пуговицы, били куда ни попадя. Старались отыскать места поболезненнее.

Не раздумывать. На помощь. Туда, в тёмную, сдавленно рычащую массу.

Сразу стало жарко. Женя задыхалась. Преодолевая одышку и боль, она ввязалась в гущу свалки. Тяжёлые тела едва не раздавили её. В руке что-то хрустнуло.

– Окружай! – орал Злюка.

Искра что-то хрипела, барахтаясь рядом с Женей.

Потом – совсем рядом – Женя увидела лицо. Мужчина. Лысоватый. Краснолицый. Налитые кровью глаза смотрели прямо на неё. И оскал – почти животный. Почти?

Она поняла, что выглядит так же. Вцепилась прямо в это лицо и ощутила что-то мягкое под ногтями. Вопль взорвал барабанные перепонки. Никакого страха. Просто боль. Выпав из кучи-малы, она тяжело хватала ртом воздух. Кто-то убегал в темноту. Значит, они победили?

Удар, обрушившийся на неё сразу после этой мысли, был страшен. Женя даже не успела вскрикнуть, проваливаясь в гулкое ничто.

Когда она очнулась, ей показалось, что голова раскалывается, как орех. Кажется, она выругалась – грязно, как никогда в жизни, хриплым каркающим голосом. Потом Женю вырвало – едва успела перевернуться на живот.

Кто-то держал её сзади за волосы, пока желудок выворачивало наизнанку.

– Бедняга, – сказал Валя.

Женя вспомнила, кто он, кто она, и утонула в стыде.

Когда он помог ей сесть, и девушка поняла, кто держал её волосы. Она отчаянно захотела провалиться сквозь землю, в канализацию, к крысам и бомжам, только бы не видеть его озабоченного лица.

– Н-да, по-дурацки получилось, – изрёк Валя, протягивая Жене бутылку с остатками воды.

– По-дурацки, – согласился Злюка.

– Мы их?..– спросила Женя, морщась от боли.

– Да что ты, – махнула рукой растерявшая весь свой апломб Искра. – Еле живыми ушли. И хорошо, что ушли вообще.

Женя поняла, что с рукой тоже неладно. И вообще везде. Никогда бы не поверила, что будет драться, как пьяный мужик в подворотне.

– А мы так ничего не добьёмся, – тихо сказал Злюка. – Жаль как бы, что не удалось их взять с наскока. Если б они поверили, что нас больше… А так – как бы никаких шансов.

– Была бы связь, подмогу бы организовали, – согласился Валя. – Наши ведь не так далеко.

– Наших бы всё равно не хватило, – отозвалась Искра. – Пламечко, ты как?

– Плохо, – призналась Женя. – Очень плохо. Руку, кажется, вывихнули. Или сломали.

– Её в больницу надо, – заметила Искра.

– Только маме не звоните, – попросила Женя, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь болезненную пелену. – Она с ума сойдёт.

– Да на что можно тогда рассчитывать? – зло фыркнул Злюка. – Нас мало, их много, драться мы не умеем. Оружия нет. Вояки… Как бы.

– Зато потрепали их, – упрямо отозвался Валя. – Пламечко того, говорливого, так отделала – век не забудет.

– И всё-таки это не выход, – решительно сказала Искра. – Руками друг друга рвать.

Она вытащила из кармана свою шляпку, собрала растрепанные русые волосы и нахлобучила её на голову.

– Да, – подтвердила Женя. – У Пятнистого вон пистолет был. А если и у них будет?

– Подняться можешь? – спросил Валя.

Женя предприняла слабую, но решительную попытку. Мир качнулся и встал на дыбы. Урезонить его не было никакой возможности. От падения её спас только вовремя подвернувшийся Валя. Обнял и не отпускал. И не отпустил бы, даже если бы в ту минуту всё ухнуло в тартарары – окончательно и навеки.

– В больницу, – постановил Злюка, но его голос донёсся откуда-то издалека.

Из тех невозможных краёв за пределами круга, в котором Валя обнимал её и не давал упасть.

– Сейчас, сейчас, – ласково сказал Странник. – Давай машину лови.

Глава 17. В тартарары.

«Уважаемая Пламечко,

Инициативная группа «Свободные Охотники» от имени и с согласия главы Клана Россомахи Манускрипта доводит до Вашего сведения, что решением последнего Большого Сбора обращение новичков в рамках Политики Братства становится обязательной для всех членов Клана Россомахи. Вам надлежит совершить первое обращение в течение ближайшей недели в любое удобное для Вас время в присутствии представителя инициативной группы «Свободные Охотники». Если по каким-либо причинам Вы не можете сделать этого в установленные сроки (по состоянию здоровья, семейным обстоятельствам и т.д.), Вам следует подать на имя главы Клана письменное заявление и приложить документ, удостоверяющий, что названная в заявлении причина является уважительной. Уклонение от обращений влечёт за собой наказание, установленное новым Законом Клана вплоть до высшей меры (лишения жизни).

Канцелярия главы Клана».

Женя повертела письмо в здоровой руке. Оно было отпечатано на принтере, но снабжено витиеватой подписью от руки и фиолетовой печатью с изображением россомахи. Его принесла и вручила под расписку задёрганная тётка в грязно-белом плаще и с толстой чёрной сумкой, из которой торчали встрёпанные конторские тетради. Открыла конверт добрая медсестра – при помощи шпильки. Женю вообще окружали добрые медсёстры и какие-то неправдоподобно ласковые тётушки-докторицы. Кровь из пореза не останавливалась, повреждённая рука выше раны была закатана в гипс, а в здоровую воткнули иглу от капельницы. Капали разноцветное – то красное, то прозрачное, то жёлтое, то вообще не пойми какое. Весёленькая такая капельница – хоть что-то было весёленьким. И постоянно ходили в палату – толпами, все в белых халатах, все озабоченные, все что-то пишут…

Женя перечитала письмо ещё раз. В ней медленно закипала ненависть. Политика Братства, значит. Значит, обращение. Вот как! В любое удобное время! Она поняла, как чувствуют себя загнанные в угол звери. Или оборотни, которым присылают в больницу подобные писульки. Как там сказал Валя – укуси или сдохни. Он был совершенно прав. Иглы, трубки, гипс – всё держало Женю. Пожалуйста, она заперта в пропахшей лекарствами палате, жуткой, белой, тошнотворно стерильной! Хочешь – иголки втыкай, хоть ёжиком сделай, а хочешь – приходи, души голыми руками. И с каждым днём слабеет, это ведь ясно. Жене стало отчаянно жаль себя – в пятый или шестой раз за последнее время. С одной стороны смерть, с другой – смерть, и врачи шепчутся – значит, от них тоже смерть. Только медленная, растянутая на длину прозрачной трубочки, продёрнутой каплями, длинными, как нитки, тщетно штопающие, тщетно пытающиеся привязать к земле, плывущей из-под ножек кровати куда-то в неизвестность. Женя закрыла глаза. Но реальность никуда не девается от того, что кто-то вздремнёт. Тогда девушка разлепила веки и уставилась в потолок. По её щекам текли слёзы, противно щекотали шею и затылок.

– Тебе тоже принесли? – спросил Валя, входя в палату.

У него были круги под глазами. Женя подозревала, что если он и спал в последнее время, то очень мало. Она не ответила, просто протянула письмо.

– Уроды, – прошипел он. – Пламечко, что же это делается, а?

Женя молчала.

– Я хочу кого-нибудь убить, – сказал Валя, комкая письмо.

Костяшки его пальцев побелели.

– Я просто не вижу выхода, – тихо сказал он. – Только броситься и задушить.

– Уехать бы отсюда, – одними губами прошептала Женя.

– А когда они придут туда? – спросил Валя. – Что тогда делать?

– Если мы уедем – они придут всюду. Можно к вам? – это был Вечер с белым пакетом. – Пламечко, я тебе яблок принёс.

Женя не могла смотреть на еду уже сутки, но ей совсем не хотелось огорчать Вечера.

– Положи…на тумбочку, – вытолкнула она сквозь непослушные губы.

– Ты как? – спросил Вечер, приближаясь.

– Как видишь, – если бы у Жени были силы, она добавила бы ещё кое-что.

Зачем спрашивать, если всё и так видно?

– Странник, – Вечер глубоко вдохнул, – я не могу приказать вам это.

– А не надо приказывать, – ответил Валя. – Лично я и так готов. Весь вопрос в том, чтобы толк от этого был.

– Вы о чём? – Женя была рада возможности хоть как-то отвлечься.

– О том, чтобы защищаться, – ухмыльнулся Валя. – И ты – наше знамя. Что скажешь?

– Я не гожусь, – попыталась улыбнуться Женя. – Я не знамя, я тряпка.

– Ты скоро выздоровеешь, – упрямо тряхнул головой Валя. – И будешь самым лучшим знаменем на свете.

Женя снова замолчала. Она слышала, как невидимый бурный поток за стенами больницы несётся на них, волоча крупные камни. Тоже невидимые, но способные надолго пришибить. Или навсегда размазать по той самой уплывающей земле. Почему-то в голове крутилась дурацкая частушка, намертво въевшаяся в мозг давным-давно. Глупости запоминаются так легко и так надолго! «Едет Ваня на машине, он размазанный на шине, ох, проедет он на шару по всему земному шару»…

– Мы сегодня же согласимся, – решил Вечер. – Если делать, то делать сейчас.

– А нас никто…– начал Валя.

– За дверью ждут, – ответил Вечер.

– Пламечко, ты должна поправиться как можно быстрее, – улыбнулся Валя. – Скоро всё закончится.

А Женя вдруг отчётливо поняла, что не закончится ничего. Всё только начнётся. И если оно будет таким, то лучше и вправду умереть. Она вспомнила искажённое лицо Охотника, крики, ругательства, боль и ужас – и вспомнила, что сама принимала участие во всём этом.

К ней приходили целый вечер – по одному, по двое, по трое. Очевидно, не всех впускали, но и тех, кто прорывался, было много. Половины Женя не знала, но все хотели заверить, что отомстят за неё, что они за неё покажут Свободным Охотникам, что они всё за неё им припомнят. Приносили с собой ненависть и фрукты – столько, сколько ей ни за что не съесть. И оставляли у постели, иногда с записками на память. Цветы удушливо вяли, пахло яблоками и мандаринами, как под Новый год, и даже ещё приторнее. Ненависть цвела и обвивала со всех сторон. Женя впитывала её, пока могла, и пока могла, тоже ненавидела. А потом устала и пресытилась. Всё тело снова наполнила тупая ноющая боль. И ничего уже не хотелось – ни победы, ни даже покоя. Потом пришёл какой-то врач и долго кого-то ругал – зачем впустили такую толпу. Он тоже был россомахой и тоже потом сказал, что отомстит за Женю. Вечер и Валя выпроводили посетителей, а сами остались побыть ещё немного.

– Мы должны дождаться выздоровления Пламечка, – настаивал Валя.

– Мы должны защищаться сейчас, – говорил Вечер. – Или ничего не делать вообще.

– Что вы хотите сделать? – Женя догадывалась, но всё же спросила.

Она коротала время – если ещё оставалось, что коротать.

– Ну… вообще-то мы собираемся расправиться с теми, кто всё это заварил, – ответил Валя. – А твоя палата – самое безопасное место. Тут можно говорить о чём угодно.

– Как расправиться? – спокойно спросила Женя.

– Надеемся на неожиданность, – ответил Валя. – Есть кого и уже есть чем. Главное – достать тех, кто всем руководит. Тогда Охотники не будут такими сильными. У нас появится шанс.

Женя посмотрела в потолок ещё немного. Осознала.

– Как вы их достанете?

– Это пока вопрос, – развёл руками Валя. – Думаем вот… А есть варианты? Может, ты выйдешь уже в нормальный мир. Это скоро, Пламечко.

Женя сглотнула.

– Да, – согласилась она и, подумав, добавила, – нет.

– Что нет? – не понял Валя.

Женя не ответила.

– Я не хочу делать это, – сказал Вечер. – Но я тоже правда не знаю, что можно сделать ещё. Если сейчас спрятаться и переждать, может, спасать уже некого будет. Да что ж мы с тобой об этом…

– А о чём со мной? – спросила Женя.

Как ни странно, она вдруг почувствовала себя лучше. В голове прояснилось, говорить стало легче.

– И всё-таки вас мало, – сказала девушка, поудобнее перекладывая руку с иглой в вене. – Вас очень мало.

– Нас уже много, – ответил Валя. – После этой бумаженции. Помогли, спасибо им. Те, кто не хочет… Многие спрятались, конечно. Но их ловят, их на полном серьёзе ловят, вот в чём дело. И они приходят к нам, если им удаётся уйти от Охотников. У них мало времени и много проблем. Границу некоторые перешли, говорят. Но немногие. Куда потом россомахе деваться, если всюду будут эти?

– Я же тут недавно лежу, – прошептала Женя.

– А они быстрые, – горько заметил Вечер. – Я очень не хочу, Пламечко. Но если дойдёт до этого, я пойду первым. Раз уж помог заварить кашу.

Он достал ритуальный нож и взвесил на ладони.

Женя ощутила висящую в воздухе ненависть, густую и горькую, как полынный дым. Она тоже ненавидела. И это лихорадило, забивало дыхание, как грипп, как воспаление лёгких. Она тоже хотела пойти туда – с ритуальным ножом или чем поэффективнее – и никого не оставить в живых. Но от этого желания рябило в глазах, саднило в горле. Оно было как высокий порог, переступая который, ушибаются невыносимо больно. Значит, что бы Женя ни захотела, это желание – их победа.

От этой мысли она даже застонала.

– Тебе плохо? – взвился Валя. – Кого позвать?

– Мне плохо, – ответила Женя. – А тебе хорошо? Не переживай.

Ненавистный больничный потолок поплыл, но она не подала виду. У неё плыло перед глазами и раньше, так зачем зря волновать друзей?

Ей стало совсем страшно и совсем ясно. Вот чем всё закончится. Она почти увидела её – эту бойню. По одному в переулках. Или всех вместе – на Большом Сборе. Увидела освещённый факелами кровавый полумрак. Поняла, что мечется по подушке и кричит. Кто-то удерживал её на месте, она вырывалась – потому что невыносимо было чувствовать руки. Все хотели помочь ей, но она была совершенно одна – за гранью, куда руку помощи не протянешь, как ни старайся. И это одиночество было хуже боли, страха, выматывающего душу, хуже каких угодно лекарств. Потом полумрак вытянулся в длинный коридор и потащил её, как через узкую шершавую трубу.

Женя услышала противное попискивание, переходящее в истошный вой. Она хотела заткнуть уши, но не смогла.

– Доктор! – истерично взвизгнул кто-то далеко-далеко.

Глава 18. Междумирье.

Больше она ничего не слышала, кроме шума, похожего на раскаты отдалённой грозы. Неслась куда-то, где мерцало яркое световое пятно. Кружилась, как будто сдирая шелуху. Горела. Раскрывалась, как цветок. Больше не было ни времени, ни места, только жар и боль, только свет впереди.

«Когда ребёнок рождается, ему тоже не очень-то здорово» – она не сразу поняла, что это её собственная мысль.

Но у неё больше не было ничего, кроме мыслей. Все внешние ощущения исчезли. Женя оказалась заключена в мягкую каплю, где была только она, тёплое ядрышко, и её мысли, тягуче текущие вокруг и неспособные вырваться никуда за пределы этого тесного мирка. Женя попыталась вспомнить, кто она и как оказалась здесь. Память подчинилась и выдала ряд тусклых картинок, тёмных и далёких, но вполне понятных. Спокойствие и мир, царившие в её мягкой капле, бесили Женю – она хотела хоть что-то понять, хоть куда-то двигаться, только не висеть непонятно где наедине с собой, ничего не видя, не слыша, не ощущая. Тело не слушалось. Да и было ли оно вообще – большой вопрос.

«Это временно», – на этот раз Женя куда быстрее поняла, что разговаривает сама с собой.

Точнее, сама с собой думает, или даже не она, а её мысли, обретя самостоятельность, шепчутся и шуршат вокруг того, что от неё осталось. «А что осталось, собственно?». Рук нет, ног нет, мозги…мозгов тоже нет, раз задаёшь такие вопросы. Что же тогда злится и скучает? Что тогда называется Женей? «Я – это я. Даже без мозгов», – подумала она. «Я даже могу сама с собой спорить. Я даже могу сойти с ума», – добавила, разделяясь на два полностью одинаковых собственных голоса.

«Что же тогда я такое?», – она снова попыталась разглядеть хоть что-то сквозь окружающий мрак, но потом поняла, что напрячь глаза не может. И открыть не может. Или она лежит в коме, так что не стоит пытаться, или ей просто нечего напрягать. Женей снова овладели ледяной ужас и отчаяние. Что если теперь придётся вечно вот так болтаться и слушать только собственные мысли, и даже воспоминания как следует не вызовешь? Что, если это и есть смерть? Или жизнь после смерти? Но разве это жизнь? Бешенство рвало её пополам, разбивало вдребезги – и за каждым приступом ярости следовало понимание того, что Женя по-прежнему только сама с собой, что её остатки целы и невредимы, что ничего хуже с ней случиться уже не может. Тёплое ядрышко в шуршании мыслей загорелось и судорожно сжалось. Она вдруг поняла, что может видеть это со стороны. Или не видеть, а ощущать. Надо было только немного напрячься и понять принцип, чтобы вернуть себе хотя бы какое-то восприятие мира. Капля не стала прозрачной, просто теперь она ей не мешала. Ровно двадцать два грамма – то ли материи, то ли ещё не пойми чего. Зато оглядываться было не нужно – как только Женя смогла принимать информацию из окружающего мира, она одинаково успешно осознавала происходящее со всех сторон, если, конечно, это были стороны.

Чтобы было легче ориентироваться, Женя назначила низ, верх, право, лево – и постепенно до неё стало доходить, где она. Внизу был мир-ловушка, её капля балансировала на той самой тонкой струнке-щели, а другие миры листались, как страницы, хотя двигаться Женя ещё пока не научилась. Она вспомнила, как тренировалась в парке, как слышала голос Вали, как училась ходить по этой тонкой грани и держать равновесие. Попробовала двигаться – осторожно, с опаской. Страх сковывал изнутри. Мысли притихли, замерли, тоже натянувшись до предела, как струнки. Женя не знала, сколько их, но цифры и единицы измерения были в этом Непонятногде лишены смысла и совершенно бесполезны. Поэтому она просто ощущала их все до единой, не утруждаясь вычислениями. И то сказать, математика всегда была её слабым местом.

Наконец она смогла свободно перемещаться по грани и даже ненадолго отдаляться от неё. Правда, там господствовали какие-то чуждые силы, которые сразу начинали тянуть каждая в свою сторону, а Женя отчего-то понимала, что пока ей следует оставаться на грани и не отлучаться никуда, откуда может не быть возврата. Междумирье – так она назвала это место. Грань – так именовала про себя струну, на которой балансировала между ловушкой и потоками, ведущими в другие миры или ещё куда-то. Значит, россомахи – снова всплыла тусклая картинка – могли ощущать междумирье? Могли иногда бывать там?

Междумирье молчало. Ему было совершенно всё равно, как Женя назовёт его и кто там бывает время от времени, а кто влипает навечно. И неважно, зовут себя россомахи россомахами или нет, и решают ли они, что от клятвы на крови им следует умереть, и внушают ли себе, что… Может быть, это именно оно говорило с Женей, а может быть, Женя сама всё понимала – даже это было совершенно неважно. Главное – результат.

Потом Женя осознала, что отныне её ничто не ограничивает. Делай что хочешь, учись, вникай. Хочешь – ищи себе подобных, хочешь – проводи время в одиночестве. Она взглянула на мир-ловушку – раньше боялась, высоко всё-таки – и принялась рассматривать его поближе. Видимо, спешить больше было некуда. Мир медленно тёк, обволакиваемый междумирьем, как гигантское яйцо. Женя ощущала закрученное огромной спиралью время. Всё, что жило в мире хоть сколько-нибудь долго, выглядело, как вытянутый след – вот здесь началось, здесь закончилось. Отмотай в любую сторону, рассмотри любую секунду. Самое яркое пятно с размытыми краями существовало не так давно, и осталось ему совсем недолго…хотя…Границы временной протяжённости пятна пульсировали, как в нерешительности, от огромных до крохотных. Женя вдруг поняла, что пятно – её родина. Место, где она родилась и откуда ушла. Поскольку размеров и расстояний в междумирье тоже не было, Женя смогла различить все подробности, которые хотела. Даже больше. С одной стороны в пятне содержалось приличное количество вакуума, межпланетного сора, целая солнечная система и ещё кое-что по мелочи. С другой – можно было увидеть людей. Только вот выглядели они немного не так, как Женя привыкла – в каждом медленно и серебристо пульсировало нечто. Было очевидно, что само по себе оно существовать не может, но у одних почти готово к самостоятельной жизни, а у других – едва-едва выходит из зачаточного состояния, и непонятно, выйдет ли. Если чьё-нибудь тело умирало – а такое случалось нередко – серебристое пульсирующее нечто выходило на свободу и устремлялось за пределы мира-ловушки. Однако границу преодолевали не все. Одни, самые маленькие и вялые, угасали, только-только покинув тело, другие сгорали, проходя через границу, но достигали междумирья только самые крупные и зрелые ядрышки – таких было удивительно мало. Женя поняла, как она выглядит со стороны. И догадалась, что это за шарики света летели к границам междумирья, а потом ярко искрились в полной темноте, мягко перемигиваясь. Граница местами размывалась, выпуская в яркое пятно свои чернильные щупальца. И Женя поняла, что это именно вылетающие в междумирье светлячки укрепляют границу, не давая ей расслабиться и истончиться. Но их было мало, очень мало. Некоторые проходили границу в обоих направлениях – туда и почти сразу обратно. Присмотревшись, Женя узнала оборотней. Для неё было удивительным открытием, что по всему миру их куда больше, чем в клане Россомахи. Они называли себя очень по-разному, по-разному описывали свои ощущения, но делали одно и то же дело – прошивали границу своими невидимыми следами, укрепляя её и не подозревая об этом.

А потом к ней постучали. Именно постучали – вежливо и тихо. Стук показался ей мелодичным – так она назвала это впечатление. Мелодичный стук, три длинных удара-звоночка, два коротких, через равные промежутки, и снова три и два. С ней по-прежнему никто не заговорил. Это была вселенная красноречивого молчания, где наравне с единицами измерения отсуствовали и слова, и звуки. Но тем не менее Женя ощутила других. Всё, что она хотела знать или видеть, и чем они могли поделиться, сразу же накрывало тёплой волной, стоило только подумать об этом. Душа вселенной, состоящая из бесчисленного множества душ-светлячков, выросших на разных планетах в разных мирах – вот кем они были. Они все и каждый из них в отдельности, и Женя тоже.

Потекло великолепное безвременье, в котором Женя узнавала и узнавала. Междумирье не зря ещё в первый раз вызвало у неё ощущение детства. Теперь это чувство окрепло. Давно, когда Женя была маленькой, когда родители ещё любили друг друга, когда деревья были большими, а все на свете – добрыми, они втроём бывали на море. Там, на бесконечном золотом пляже, они строили песочные замки, сказочные и зыбкие. Там фотограф предлагал всем желающим поздороваться за руку с учёной обезьяной, тоже дружелюбной и замечательной. Там отец учил Женю плавать, и там она узнала, как это – доверять волнам, то накатывающим, то откатывающимся, то тёплым, то холодным, как извлекать из их непокоя радость и покой. Таким же бесшабашным детством веяло и от этого молчаливого разговора…

Женя узнала, как бурлят и творятся миры, когда светлячки собираются вместе и взращивают по собственным замыслам – иногда довольно нехитрым, потому что творить учишься не сразу. Она впитала в себя все эти миры – то жаркие и изменчивые, как солнце, то холодные и застывшие, как вечный лёд. Она знала теперь, что как только научится и решится перемещаться дальше границы, тоже сможет сотворить собственный мир – одна или с другими, с помощью или без, большой или маленький… Можно было для начала изменять и существующие – где починить, где уничтожить отмершее – искать создателей и просить разрешения не приходилось, они отзывались легко, и их волны были доброжелательны. Она могла начинать когда угодно – сейчас или потом, она была свободна ото всего, если не считать…

Женя снова вгляделась в пульсирующее пятно, в редких светлячков, поднимавшихся к ней, и подумала о том или тех, кто создал её родной мир. Кто он был? Или она? Или оно? Или они? Подумать о ком-то в Междумирье – означало позвать его. И он откликнулся, отсекая всех прочих – так могла выглядеть личная беседа. Возможно, их было и несколько, но Женя не смогла точно определить это. Первая тёплая волна была просто приветствием, она несла только добрые пожелания, никакой информации. Замечательно услышать того, кто родился при твоём содействии. Даже если очагу осталось недолго, всё-таки кое-что он дал. Женя догадывалась, что для обитателей междумирья она всего лишь новорожденный ребёнок, но только тогда по-настоящему осознала это. Женя хотела понять, что ждёт оставшихся, и она подумала об этом желании. Если в междумирье смеялись, то это был смех – короткие радостные волны. Может быть, они были даже лукавыми…или немного с горчинкой. Женя ещё не умела определять эти оттенки так хорошо. Похоже, в древней легенде о весёлых богах, похожих на людей, было не так уж много вымысла. С новой волной пришло понимание. Часть мира, где одна из форм жизни пригодна для вынашивания душ – это очаг. Души нужны для бесконечного прироста миров, миры – для бесконечного прироста душ. Пределов они и сами не знали – тяжело знать о пределах чего-то, если ты живёшь внутри этого. Они предпочитали думать, что впереди – бесконечность. Но если большая часть душ, выйдя из своих тел-коконов, не способна преодолеть границу междумирья, то эта граница слабеет и начинает пропускать междумирье в этот участок мира. Чем дальше заходит этот процесс, тем больше шансов, что междумирье затопит и уничтожит очаг. То, что Женины бывшие товарищи по странностям давали очагу отсрочку, проходя туда-сюда через границу, она знала уже и сама. Но вот то, что души и самих россомах слабели и уже не годились для защиты границы, дошло до неё только тогда, когда снова накрыли смеющиеся волны. Ходили такие россомахи или не ходили, было совершенно неважно – их прохода граница даже не чувствовала. Тот, кто хоть раз попробовал человеческой крови, становился отрезанным. Мир больше ничего не ждал от него. Вот почему их клятва на крови ничего не значила. Но, хотя отрезанные и становились в известном смысле свободными, они не могли больше защищать мир, вызвавший их к жизни. И по мере того, как Свободные Охотники захватывали власть, их становилось всё больше, а граница всё слабела. И это значило, что…

Женя теперь всё знала – и ничего не могла рассказать там, внутри маленького яркого пятна, вместо которого, конечно, будет новое, но – не такое.

Он снова смеялся. Или они. «Постепенно забудешь, привыкнешь», – поняла Женя. «Это проходит», – добавила она сама себе. Слабым же утешением оказалась эта философия отрешённости!

Следующая волна была холодной и грустной, как осеннее озеро, когда чёрную воду покрывают сотни опавших листьев. Далёкий творец грустил, как могла бы грустить и Женя, он вспоминал свой очаг, тот, который когда-то оставил. Женя видела его нечётко – тусклые краски, холодные звёзды над грядой невысоких древних гор, изъеденных временем. Ни живой души, ни растения, ни голоса. Красноватая долина молчала, но само воспоминание несло столько тоски и любви, что эта пустынная планета не испугала, не отвратила, а передала Жене частицу своей древности и покоя. Этого очага больше нет, догадалась она, но он тоскует до сих пор, хотя и заглушает тоску творением, хотя и творит миры, такие непохожие на его собственный. Во всех зелёных планетах и белых звёздах – его память о красноватой долине, о горах и каменистых плато. Согласие и печаль снова нахлынули, и снова, и снова. Это было как долгий разговор вечером на кухне, когда вас двое, вы старые друзья и слегка под градусом, а все остальные спят, и можно рассказать друг другу о чём угодно, открыть душу, выплакаться, посплетничать об общих знакомых, а потом пойти по своим делам с красными от недосыпа глазами, с тяжёлой головой и светом в сердце.

Женя снова взглянула

«А если я начну здесь?» – подумала она.

Ответом был смех.

«А если я попробую?».

Это было глупо, это было наверняка запрещено, но желание оказалось таким сильным, что Женя вряд ли скрыла бы его и от абсолютно посторонних людей в своей прошлой жизни. Что уж говорить о междумирье, где подумать – значит позвать, а захотеть – значит высказать желание.

Хлынуло лёгкое и радостное. Ей позволили идти. Дыхание с лёгкой ноткой тревоги торопило. Если да, то только сейчас. Немедленно. Он был заинтересован. Он ждал известий.

Шальная радость чуть не смела Женю с грани куда-то в пространство. Она помнила, что тогда будет довольно трудно вернуться, но едва удержала равновесие.

Она подумала о благодарности, о радости, о тех, кто ждал её, о том, что она могла бы сделать. Как?

Он не знал. Он никогда не чинил очаги – очаги просто погибали и рождались в других местах. И другие тоже никогда не чинили. Он сам хотел бы понять, как это возможно. Он ждал Женю – поработать вместе, когда она будет готова. Хоровод акварельно размытых образов-обещаний пронёсся среди шуршащих мыслей и угас.

В последний момент Жене для полного счастья захотелось поверить, что невидимый подмигнул – где-то там, в глубинах междумирья.

Глава 19. Посмертие.

Валя медленно сполз по дверному косяку и сел на пол.

– Жженечка, – простонал он, глядя на девушку во все глаза. – Ж…

Он не расплакался и не наговорил глупостей, но в глубине его глаз что-то дрожало – такое, что заплакала Женя. Она ревела, чувствовала противное щекотание слёз и вспоминала, как пользоваться руками и ногами, и как произносить звуки, и как вдыхать отвратительный больничный запах. Всё было таким же – и совершенно другим. Её мир необратимо изменился, но если Валя не будет этого знать, возможно, она сумеет поймать какие-то отголоски прошлого и надеяться хоть на какое-то будущее с ним. Недолгое – она знала, но всё-таки. Женя села медленно и осторожно. Игл нигде не было. Она размотала повязку – кончик пришлось, морщась, оторвать – и бросила окровавленный бинт на пол.

– Ты…жива, – тихо сказал Валя. – Блин, я ведь не верил…

– М? – спросила Женя.

Она ещё не могла как следует говорить, только училась.

– Они тебя по…хоронили, – голос Вали сорвался посередине фразы, и он закашлялся. – Господи, Пламечко, – в следующую секунду – здесь ведь были секунды, как она могла забыть! – Женя была скомкана в таких объятиях, что подозрительно захрустели рёбра.

– Э.., – прохрипела она, – Ва…ля…

– Прости, – прошептал Валя, – прости, пожалуйста. Я просто… Они впустили меня… попрощаться, и я… Пламечко, как же я люблю тебя.

Тот, кто позвал её в междумирье, ничего не знал о Вале. Валя был только коконом, его не было – для ТЕХ. Но для Жени… У Вали была душа – достаточно зрелая и серебристая для его лет, не такая мутная, как многие. Теперь Женя видела её так же ясно, как Валино лицо. И это легло между ними пропастью – хотя, пока Валя не знает…

Но если в междумирье тот неведомый подмигнул ей, значит, они не так уж далеко ушли от своих коконов… И всё-таки Валя оставался Валей. Он говорил словами, улыбался ртом, ничего не знал о мирах, и был просто любимым. А любить свободные души Женя пока не умела. Она радовалась, что ей вернули тело. Междумирье было теперь обещанием нового дома, и она чувствовала, что будет не против туда вернуться, но – потом.

Позже она сидела в одиночестве, обняв руками колени, а за белыми дверями палаты набирал обороты скандал. Голоса накатывались друг на друга. Женя теперь могла выделить какой угодно и во всём разобраться, но ей было лень. Время от времени до неё долетал только Валин голос – самый громкий: «Да у самих у вас смерть мозга! Причём полная и необратимая!» – орал он, на что ответом был возмущённый рокот.

Всё бесповоротно изменилось, но Женя пока располагала временем, чтобы спокойно посмаковать это изменение, разобраться, прийти в себя. Она теперь чувствовала окружающий мир даже чётче и ярче, чем тогда, когда в ней впервые проснулся оборотень. Чувствовала даже ту тонкую границу, которая отделяла очаг от междумирья, чувствовала, насколько граница прочна, чувствовала, как в этот самый момент из больницы поднимаются несколько душ и устремляются туда. От этих чувств можно было отвлечься, забыть о них на время, но они неизменно возвращались. А можно было обострить их до предела и даже сосчитать, сколько душ из освобождённых сегодня смогут попасть в междумирье. Женя была спокойна как никогда, хотя не имела ни малейшего представления о том, что делать дальше и как отсрочить конец очага. Главное – она вернулась оттуда, откуда обычно не возвращаются. И – у неё достаточно времени, сил и возможностей.

Потом дверь распахнулась. Одна-единственная створка просто не могла пропустить всех желающих, поэтому часть толпилась в коридоре, вытягивая шеи и заглядывая через головы и плечи передних рядов. Слух о том, что в больнице кто-то воскрес, подогретый устроенным Валей скандалом, распространился моментально. Женю осмотрели со всех сторон, ощупали, потрогали, послушали сердце, измерили давление, постучали по коленкам и даже на всякий случай проверили горло. От анализов она ухитрилась сбежать, представив, что толстая медсестра – мышеловка с уже знакомой проволочкой. Выписывать её, конечно, никто не собирался, но формальности Женю больше не интересовали. Валя, не задавая лишних вопросов, раздобыл пригодную на первый случай одежду, и они, пригибаясь, как шпионы на вражеской территории, и постоянно оглядываясь по сторонам, покинули больницу.

– Маме звонили…ну, по поводу меня? – спросила Женя.

– Э…не знаю, – ответил Валя.

– Надо узнать, – сказала Женя, – а то явлюсь, что с ней будет? Пошли к Вечеру, ага?

Валя кивнул, и они прыгнули в автобус.

– П-пламечко? – с лёгкой истерикой в голосе спросил Вечер. – Т..ты? Откуда?

– Ага, – в последнее время Жене часто приходилось привыкать без злобы и раздражения отвечать на одинаковые вопросы по нескольку раз в час – уже специальность какая-то, – я. Оттуда.

– Что ты видела? – Вечер тоже потрогал её за руку, а потом помчался в комнату за блокнотом.

К тому моменту, как они разулись в прихожей, он уже что-то строчил.

– Туннель? Световое пятно? Тени предков?

– Каких предков, Вечер, – рассердился Валя. – Человек только что с того света, а ты…

– А я вот и интересуюсь, – голос у Вечера был отсутствующий, глаза горели, словом, оторвать его от записей могла только катастрофа вселенского масштаба.

Она и случилась.

В дверь позвонили. Вечер положил блокнот на журнальный столик и, пошатываясь, как сомнамбула, пошёл открывать. Кот моментально нырнул под диван, недовольно маякнув кончиком полосатого хвоста.

– Мы по поводу политики Братства, – услышала Женя. – Вы ещё не получали уведомление? Ближайшее мероприятие – в субботу, и руководство настаивает, чтобы вы были.

Вечер не ответил.

– Распишитесь.

Входная дверь хлопнула. Вечер и не подумал снова хвататься за свой блокнот. Он сел на диван, с совершенно пришибленным видом.

– Похоже, никакого выхода у нас нет, – сказал он.

– А его и не было, – пожал плечами Валя. – Ты же не колебался.

– Я колебался, – возразил Вечер, – я и сейчас колеблюсь, но людям и без того тяжко. Ещё моих душевных драм не хватало.

– Так…вы ещё не сделали это? – спросила Женя.

– Нет, – ответил Валя. – Пока готовим почву. Но в ближайшее время собираемся. Успеть бы.

Женя задумалась.

– Только как вы главных-то достанете? – задумчиво спросила девушка, разглядывая чересчур быстро пульсирующую душу Вечера – она, как испуганная улитка, то сжималась, то разжималась. – Ну, убьёте двоих-троих мелких, а толку? Главный-то может и продолжить, и новых наберёт. Вон, уведомления разослал.

– Значит, нужно, чтобы главные показались сами, – ответил Вечер. – Тут никак иначе не выйдет. Надо, чтобы захотели показаться. Хотя бы кто-то, это уже ослабило бы их позиции, – Вечер прошёлся по комнате туда-сюда – так, что шторы всколыхнулись от резкого движения.

Она обхватила голову руками, зажмурилась и принялась лихорадочно соображать.

– Пламечко, тебе плохо? – обеспокоенно спросил Вечер. – Тебе плохо, Пламечко? – повторил он, тряся её за плечи.

Пришлось отнять ладони от ушей и услышать, что он говорит.

– Ой, да всё в порядке, Вечер, я тебя умоляю! – ответила Женя. – Я не собираюсь умирать, ей-богу.

– А в больнице что сказали? – осведомился Вечер.

– Смылась я оттуда, – сказала Женя. – Что там было делать, когда такое творится?

– Плохо, что смылась, – покачал головой Вечер. – А если рецидив? А если осложнения? – голос у него был укоризненный, и глаза укоризненные и обеспокоенные. – Ты совершенно не думаешь о своём здоровье, а стоило бы. Тем более после…

– Вечер, – перебила Женя, – думаю, в моём случае ни о каком здоровье не может быть и речи. Оно мне не нужно.

– Что? – изумился Вечер. – Ты…

Женя покосилась на Валю – рассказать, не рассказать? А если узнает – как у них всё…Она совсем не хотела терять Валю – именно теперь. Когда так нужен был кто-то. Свой. Кто бы просто шёл рядом. Она вспомнила красное, вспомнила пустоту и грусть, и подумала, что быть свободной душой невесело. Вроде бы все отзываются, миллионы, миллиарды – и всё-таки вечно одна. Никто не обнимет, никто не расскажет бородатый анекдот, никто не обольёт случайно томатным соком. Поэтому они творили. Новый мир – это иллюзия неодиночества.

– Ладно, всё равно вам никто не поверит, если станете где-то рассказывать, – выдохнула Женя. – Вечер, вот твой блокнот. Был туннель, а теней предков не было.

Вечер схватился за ручку и принялся строчить со скоростью самописца.

– Ребят, я действительно умерла, – сказала Женя. – И я сейчас…в общем, не знаю, насколько меня можно считать живой.

Она рассказывала, Валя смотрел во все глаза, Вечер спешно карябал какие-то заметки, а Животное лез на колени и мурлыкал, напрочь забыв о солидности и достоинстве.

– Поразительно! – воскликнул Вечер, когда Женя закончила. – Конечно, всё это может быть галлюцинацией умирающего мозга, но лично мне в такие логичные галлюцинации не верится. Если исходить из этого, получается, что всё придуманное ЦОМВИНОЧО, всё, что наворотили вокруг россомах и прочая мистика – это просто дополнение к абсолютно реальным характеристикам и функциям россомах, социальное отражение инстинкта! Нам обязательно нужно посещать междумирье, и нас тянет туда. Нам необходимо бывать ещё чаще – и вот вам россомаший уход, проще простого, кто им хоть раз не пользовался в корыстных целях! Как бабочки, опыляющие цветы. Какой симбиоз со вселенной, однако. И этот цикл души… Как жаль, что это совершенно ненаучно. Докажешь тут… Не думаю, что ты нафантазировала это, лёжа в больнице, – повторил он, как бы убеждая самого себя. – Но… тогда получается, что их…их необходимо остановить в ближайшее время. Хотя бы сдержать этот кошмар!

– Я только об одном думаю, – отозвалась Женя. – Ведь поубивать всех подряд вы могли и без меня. А раз меня вернули…или я сама вернулась, то тогда получается, что я должна придумать что-то особенное.

– Но ты же сказала, что они и сами не знают, – ответил Вечер. – Что они понятия не имеют, как вылечивать очаги.

Женя вздохнула.

– Я не потеряю тебя ещё раз, – упрямо сказал Валя.

Его лицо окаменело, потемнели голубые глаза, как небо перед бурей – Женя никогда не видела у беззаботного Вали такого выражения. Впрочем, она много чего раньше не видела.

– Я тебя не потеряю, – повторил он. – Мне всё равно, что они там думают, в междумирье. И что эти гады с бумажками хотят. Мне всё равно, что это будет – нож или пистолет. Я им устрою.

– Умирать больно, – заметила Женя.

– Вот поэтому, – Валя вскочил. – Ты страдала, пусть и они пострадают! Вот уж такие тухлые души никуда не полетят, это ежу понятно!

– Мне всё-таки кажется, что всё не так просто, – покачала головой Женя. – Мне теперь всё время это кажется.

– Тогда давай подумаем вместе, – решил Вечер.

– Давай, – согласилась Женя.

– Вы сначала скажите, сколько времени у нас осталось, – ворчливо встрял Валя. – А то мы тут философией заниматься будем, а люди там…

– Ага, – согласилась Женя. – И мне всё-таки надо успокоить маму. Даже боюсь подумать, что с ней.

Вечер смахнул Животное с дивана и подошёл к окну.

– Ума не приложу, что же нам делать. Пламечко, а каковы критерии зрелости души? И что можно сделать, чтобы эту зрелось…ну, ускорить?

Женя задумалась.

– Не знаю, – ответила она. – Надо попробовать выяснить. Я это вижу просто как размер – больше или меньше, и как оттенок – светлее или темнее.

– Видишь? – поразился Вечер.

Его глаза снова загорелись, а рука потянулась к блокноту.

– Нет, – одёрнул он себя, – наверное, надо готовить…хм…мероприятие. А то и правда ничего не успеем. Но как только более-менее всё это устаканится, Пламечко, я умоляю…

– Да конечно, – кивнула Женя, – только это ж нигде потом не опубликовать, разве что в жёлтой газете.

Вечер отмахнулся.

– Да не в том дело, опубликовать, не опубликовать, – он тряхнул головой. – Тут важно – узнать. До смерти охота, понимаешь?

Женя кивнула.

– Мне самой интересно. Когда пойму, скажу.

– Хорошо, – кивнул Вечер. – Ну, а что ты можешь? Если ты говоришь, что ты теперь…ну…на другом уровне?

– Хм… – Женя задумалась. – Пожалуй, я слышу междумирье. Не чувствую, как россомахи, урывками, а отчётливо слышу и могу выбирать, что хочу оттуда получить. То есть, связь у меня там. И я вижу, какая у кого душа. Но вот ничего такого особенного больше не могу. В смысле там взглядом испепелить. Насколько я поняла, в каждом мире разрешено действовать только средствами этого мира, и если берёшь тело, то отказываешься от…всякого такого. Да я и там ещё не освоилась как следует.

– Ага, – сказал Вечер, – ага, – и снова потянулся за блокнотом.

– Вечер, что надо передать людям? – с нажимом спросил Валя.

– Вот это я сейчас и пытаюсь установить, – объяснил Вечер без тени раздражения. – Я пытаюсь понять, что мы можем, когда у нас есть Пламечко. И я так понимаю, ничего такого, чего не могли без неё. Кроме одного – теперь у нас есть знамя. Не мёртвое, а живое. И она может рассказать вещи более убедительные, чем озноб и домыслы относительно этики покусательства.

Валя кивнул.

– Я думаю, мы должны провести свой Большой Сбор, – сказал Вечер. – На новом месте, там, куда не ходят Охотники. И там распределить, кто, что и как… Других вариантов пока не вижу. Раз нас уже обязали кусаться, мы будем кусаться. Только не так, как они ожидают. И у нас ночь на размышления, Пламечко. Может, что-нибудь и придумаем.

– Как сделать, это я понимаю, это ладно. А вот как выманить? – напомнила Женя.

– Думаю, они должны узнать что-то такое, что заставило бы их выйти, – сказал Вечер. – Обязательно.

– Небо упадёт на землю? – хмыкнул Валя – и собрался мрачно схохмить что-то ещё.

– Нет, – остановила его Женя. – Я знаю, что им нужно. Я этого даже хочу. Пусть ищут меня, пусть приходят и берут. Хоть голыми руками.

И она рассказала. А они не возражали. Им нечего было возразить.

Валя добросовестно проводил Женю домой. Правда, всю дорогу он молчал – нервничал и грустил одновременно. Его душа, свернувшаяся серебристым жгутом, горела и саднила, как порез. У подъезда он всё не хотел выпускать Женину руку, просто молча держал её.

– Я хотела бы остаться, – наконец сказала Женя. – Но просто…ты же знаешь, мне обязательно надо успокоить маму. Она же…Она… Ну, понимаешь?

– А я? – выпалил Валя.

– Ты ведь уже не думаешь, что я умерла, – отрезала Женя. – А она сходит с ума. Я сразу пошла бы к ней, но если мы не придумаем, что делать, скоро её тоже может не стать.

Валя сник, но согласился.

– Но…потом? – тихо спросил он.

Жене очень хотелось бы утешить его, хотелось бы, но было совершенно нечем. Они оба не знали, что будет завтра.

– Валечка, ты же сам знаешь, что я тебя, – она набрала побольше воздуха и закончила, – люблю. Что может быть, кроме этого? Всё у нас есть и всё будет, – она улыбнулась и добавила, – эх ты, а ещё эльфийский лорд…

– Ты ж не читала, – буркнул Валя. – Я не лорд, я вольный следопыт.

– Хорошо, что не Свободный Охотник, – хихикнула Женя.

Валя помрачнел и выпустил её ладонь.

Она оглянулась несколько раз. Он всё стоял, опустив руки и слегка горбясь, такой долговязый и худой в своей короткой кожаной куртке. Женю что-то укололо в бывшее её сердце – не разберёшь, любовь или жалость, или просто щемящее чувство одиночества. Ведь без Вали некому было подхватить её, некому было ляпнуть глупость и рассмешить, некому было понять, как тяжело быть оборотнем.

Полутёмный дом словно ссутулился, съёжился в комок, только в маминой комнате горел розовый ночник и только там, казалось, была ещё жизнь. На кухне, сгорбившись, сидел Женин отец, не бывавший у них дома с тех пор, как Жене исполнилось пять лет. Мама лежала в постели. Когда Женин ключ щёлкнул в замке, она встрепенулась, да так и застыла, приподнявшись на локтях. Дверь спальни была открыта, и девушка видела, как меняется её лицо – от ужаса до забивающей дыхание радости.

– Женечка, – выдохнула мама и разрыдалась. – Женёчччек!!! – это был уже вопль, на который выбежал из кухни отец.

– Папа, мама, я пришла, – только и смогла выдохнуть Женя.

– О господи, Евгения! – крикнул отец. – Как ты напугала нас, Евгения!

Обнимая её, он плакал – по-настоящему, скупо, искренне, так правдиво, как за эти годы ни разу не разговаривал.

– Мы были в больнице, – простонала мама, – они…они… Постой…как? Я же…– она захлебнулась собственным горем и собственным неожиданным счастьем, половила воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, – я же тебя узнала.

Мамин голос был чужим, хриплым, низким, еле слышным. Зато в глазах стояли родные слёзы.

– Знаю, мам, – ответила Женя. – Это всё ошибка. Просто они ошиблись, понимаешь? Это бывает… Когда люди очень похожи. Понимаешь? – она старалась объяснять как можно быстрее – чтобы не перебили, чтобы дослушали. – Я ударилась, сильно, руку сломала, – Женя показала руку на перевязи. – И мне было правда плохо. Но это они перепутали, что я…

– Где ударилась? Обо что? Евгения, ты так беспечна в последнее время! – укорял отец дрожащим голосом, держа её за руку.

Он то и дело оглядывал Женю с ног до головы, как будто проверяя, она ли это или привидение.

– Больше не буду, – пообещала Женя.

Эта маленькая ложь уколола её, но в сравнении с ближайшим будущим…Женя подумала: «Была-не была!» и добавила: «Честное слово!».

Мама упала на подушки, и отец побежал за валидолом. Он суетился на кухне – Женя вспомнила – как тогда, в последний раз. Она болела, мамы не было дома, и он готовил ей чай с малиной, впопыхах разбивая стаканы и роняя ложечку. А в родительской спальне стояли два полностью собранных чемодана и на полу возле кровати лежал матрац. Папа уехал через неделю, когда Женя поправилась. Она хотела бы никогда не выздоравливать, если бы папа вечно готовил ей чай и измерял температуру. И никогда не уходил туда, к чужой тётке с крашеными хной волосами и огромными ногтями в полпальца, к тётке, которая картавила и называла Женю «куколкой».

– Женя, так нельзя, – валидол не нашёлся, в холодильнике был только корвалол, и отец, щуря один глаз, сосредоточенно считал капли над стаканом с водой. – Ты убиваешь маму, Женя.

Он взболтал раствор и повернулся к дочери.

– Ты пропадаешь неизвестно где. Ни звонка, ни сообщения, травмы получаешь, университет прогуливаешь. Посмотри, до чего дошла мама. Она может серьёзно заболеть, понимаешь ты?

Жене хотелось рассказать папе всё – чтобы он услышал, понял, почувствовал, как ей одиноко, как много она пережила…или переумирала. И сказал: «Какая ты у меня смелая! Извини, что так резко, но ведь я же не знал!». Только не расскажешь такое. И не поверят такому. Никогда, вовеки веков. В такие вещи верят только оборотни и им подобные, и то не все и только потому, что сами сидят в непонятном по уши. Отец Жени не был оборотнем, и оборотневые проблемы и свершения были не для его разума. Он видел только отбившуюся от рук разгильдяйку, которую надо немедленно предостеречь и вернуть на путь истинный. Он эту разгильдяйку любил – и как хорошо было ей самой осознать, что отец любит, немножко, чуть-чуть и только когда она болеет – но любит всё-таки. По щекам Жени потекли слёзы, она шмыгнула носом.

– Я всё сдам, папочка, честное слово. И мама…я о ней позабочусь.

– Надеюсь на это, Евгения, – строго сказал отец и понёс в спальню корвалол.

Он никуда не ушёл на ночь, так и просидел на кухне. То и дело Женя слышала его шаги – как подходил к двери, как приоткрывал и проверял, спит ли она, слушал дыхание, сам почти не дыша.

Женя обнаружила, что больше не нуждается в сне – по крайней мере, в той форме, в которой привыкла к нему. Она отпустила своё тело спать, вышла из него и удобно устроилась на грани, думая обо всём подряд – о предстоящих ужасах, о создателе мира, о… Создатель явиться не замедлил, поприветствовав Женю волной радости и коротким смешком. Жене пока не удалось ничего доказать, но он всё ещё верил ей. «Значит, вот как, – рассуждала она сама с собой, – получается, что и мороз, и желание посещать междумирье – просто заложенный в россомахах инстинкт. Почему тогда все россомахи зовутся по-разному, почему по-разному ощущают свои странности?». Он снова смеялся. Разве что-то остаётся в точности таким, каким было создано? Это смешно и не нужно. Ведь души в коконах – тоже творцы, только ещё маленькие, они всё перестраивают под себя, даже если это грозит им бедой. И они могут куда больше, чем догадываются. Ну и пусть. Каждый когда-то был коконом, что же мешать другим расти? Поэтому и россомахи – снова смех, потом лёгкое покалывающее любопытство: почему россомахи? – все такие разные. Опять поманил каким-то недостроенным миром – радужным, как пятно бензина в лужице. Снова подождал ответа – он очень хотел заполучить Женю в помощники. Женя привыкла почему-то думать о нём как о существе мужского пола – таком мальчишке, вроде Вали, ехидном и весёлом, беззлобном. И в бандане – хотя это уже было явным излишеством. В телесном воплощении у создателя могло даже не быть головы.

Мысли шуршали, как ежи в дачном саду, теснились, как у миски с молоком, ожидая Жениного внимания. Женя размышляла о том, как же всё-таки помочь россомахам. Проще всего было бы рассказать – всем, пусть даже потратив на это не один месяц. Но она вдруг поняла, что, скорее всего, просто никто не поверит – кроме тех, которые и так знают, что кусаться нехорошо.

Россомахи вполне нормально воспринимали друг друга – они сжились с собственным существованием, назвали то, что не имело названия, обозначили и сделали привычными все поначалу пугающие явления, словом – создали клан. Новую обыденную реальность, в которой было хорошо и удобно. Вряд ли они готовы были принять что-то, стоящее за её пределами. Уж точно не за один день. Хотя… Вечер-то принял… Женя принялась думать сначала, потом ещё раз сначала и ещё раз сначала. Создатель загрустил и исчез. Наверное, занялся своими создательскими делами.

На следующий день мама еле отпустила Женю. Девушка дала себе слово забежать ещё днём и немного побыть с ней. Среди подушек, при тусклом ночнике, мама казалась такой жалкой, такой обиженной, что хотелось обнять её, прижать к себе, никогда никуда не отпускать, отдать всё на свете, чтобы только она поправилась. Женя видела её душу, крохотный комочек, дрожащий в полутьме, как пламя свечи на ветру. Она теперь понимала, что это значит. С напряжением проглотила горький твёрдый клубок слёз и страха, подкатившийся к горлу.

– Возвращайся скорее, – тихо сказала мама. – Возвращайся, пожалуйста, я больше этого не переживу.

Женя молчала, только целовала её мокрые от слёз щёки.

– Скоро придёт тётя Таня, присмотрит за тобой, – наконец сказала она. – Какао принесёт, у нас закончилось.

Мама всхлипнула.

– Мне заниматься, мам, – тихо сказала Женя.

Она понятия не имела, куда занесёт её этот день, но маме было ни к чему знать об этом. Первый год, в который у Жени появились тайны от матери, оказался хлопотным, головокружительно быстрым и очень жестоким. Теперь куда милосерднее и правильнее было молчать.

Женя поцеловала маму в последний раз, поставила на столик чашку с водой – и вышла. Она не собиралась в Университет. Её ждали совсем в другом месте, и она очень боялась опоздать.

– Вот, я в отпуске, – сонно сказал Вечер, открывая дверь. – И собирался провести его совсем иначе. Заходи, что ли?

В его квартире уже толпились, переговаривались, пили кофе. Эхо деловито возилась у плиты. Настороженные и удивлённые взгляды полетели на Женю пучками – их бросали все сразу, и каждый был уверен, что проделал это незаметно и ловко.

– Ой, ну посмотрите уже на меня все! – рыкнула Женя. – Можно осторожно потрогать. Только пожалуйста, давайте все по очереди и быстро.

Напряжение исчезло. Кто-то засмеялся. Сопровождаемая Животным, Женя прошла к дивану и плюхнулась на него.

– Пламечко, не злись, – сказал Валя.

Он, конечно, был уже тут как тут. Сидел на полу, скрестив ноги, гремел и щёлкал чем-то в огромной клетчатой сумке.

– На обиженных балконы падают, и вообще. Лучше давай, влияй на нас благотворно, – Жене почудилось в его голосе скрытое раздражение, досада – не то чтобы отчётливо, скорее каким-то привкусом, полутоном.

– Чего? – на всякий случай спросила она.

Валя не ответил. Возможно, ему было не до того, но настроение женино рухнуло в пропасть с грохотом пустых кастрюль, катящихся по камням.

Она зажмурилась, прижала пальцы к вискам и попыталась уйти от окружающего шума. Ей вдруг показалось, что он заглушает главное. Потом стало очевидно, что не показалось. Граница, и без того тонкая, дряблая, как гниющий помидор, наливалась междумирьем, набухала, болезненно синела. Женя поместила её образ куда-то на край сознания, чтобы не забывать и посматривать время от времени. Исчезновение очага, Земли, города со знакомыми крышами, проводами и фонтанами – это казалось пострашнее собственной смерти, тем более что последнюю Женя уже проходила, а умирать во второй раз ещё никому не довелось. Да и кто всерьёз боится того, о чём хорошо знает? А вот как междумирье затапливает очаг, Женя никогда ещё не видела. И надеялась не увидеть, по крайней мере – сейчас и здесь. Но для этого надо было спешить. Женя никогда этого не умела. Чем меньше было времени, тем вялее становились её мысли и тем тяжелее было выполнять даже хорошо знакомые дела хотя бы в обычном темпе, ничего не путая, не разбивая, не теряя… Создатель возник откуда-то и сочувственно дохнул теплом. Потом снова пропал. Он был занят.

– И что сделано? – осведомился Вечер.

– Слухи ползут, – сообщила молодая девушка в синем платье с оборками.

Из-за перехваченных тёмными лентами хвостиков по сторонам головы ей можно было дать на вид лет пятнадцать. Хотя, может, так оно и было.

– Куда ползут? – спросил Вечер. – Какие?

– Ну, – девушка кивнула на Женю. – О…воскрешении. Они и до нас ползли. Но мы постарались их усилить. А правда вы воскресли, Пламечко?

– Они и так мной интересуются, – вставила Женя. – Они меня тогда ещё ловили, помнишь?

– Так, – сказал Вечер, – поскольку возражений ни у кого нет, и предложений тоже нет, назначается Большой Сбор на новом месте. Приходим по-россомашьи, уходим по-россомашьи. К проводникам собираемся небольшими группами. Передать всем. И давайте разлетайтесь, на этот раз ночи ждать некогда.

Россомахи загудели, собираясь.

Каждый подходил к Вале и получал от него что-то тяжёлое, завёрнутое в тряпки. Только когда за последним посетителем захлопнулась дверь, Женя поняла, что это оружие.

– Где достали? – с ужасом спросила она.

– Ну, это не мы достали, – спокойно пояснил Валя. – Но кто достал, тому спасибо.

Женя закусила губу. Всё было совершенно правильно, никаких альтернатив не предвиделось, и всё-таки она с каждой минутой отчётливее понимала, что не сможет ЭТОГО сделать. И даже думать не хочет о том, сколько осталось времени.

Валя вышел в коридор и деловито втащил ещё одну сумку, волоча её по полу и комкая ковёр. Животное потянулся и стал точить когти об образовавшуюся складку.

Вечер шикнул на него.

Валя извлекал из сумки какие-то железяки и несколько тяжеленных простёганых курток весьма замызганного вида.

– Это, – сказал он,– вот. Пуля – дура, конечно, но от ритуального ножа это дело защитит. Ты бы, Пламечко, померила.

– Валь, – тихо напомнила Женя, – я уже умерла. Я теперь это тело, если что, сама починю. Мне ритуальные ножи… Вот только гипс самой никак не снять. Лучше бы помог с этим.

– Я просто хотел как лучше, – повесил нос Валя. – А ты вечно…

– Что? – спросила Женя.

Валя не ответил.

– Тогда ты, Вечер, – посоветовал он. – Доспехи. Правда хорошая вещь!

Они собирались долго. Вечер посмеивался, но всё-таки согласился примерить Валины железки. Скрыть их под короткой Вечеровой курткой было бы невозможно, а устраивать ажиотаж на улицах среди бела дня никто не хотел. Надевались они долго, застёгивались кучей кожаных и металлических застёжек, пряжек, завязок – словом, целая эпопея. В итоге Вечер отказался тащиться куда-либо в этом – как бы хорошо оно не защищало. Валя с грустным грохотом упаковал железки в сумку.

– Тогда пошли, – сказал он, вытаскивая своё богатство в коридор и пристраивая под вешалкой. – На тренировку я всё равно уже сегодня не попаду. Обойдутся без меня.

И они пошли, по-россомашьи, перемахивая заборы по грани реальности, крадясь дворами, избегая оживлённых улиц. Только Вечер знал, куда идти, и Женя старательно держалась его следа, такого тонкого в тёмных колебаниях россомашьей реальности. Она бежала, ощущая, как трещит от напряжения небо, как набухшую границу бороздят мелкие трещинки, будто это первый ледок в луже, как проникает под кожу противное комариное пищание и заставляет всё внутри сжиматься от ужаса.

– День нынче какой-то…хм…погода меняется, что ли? – недовольно сказал Вечер, остановившись, чтобы передохнуть. – С утра голова чугунная.

– Ага, – вздохнул Валя. – Странно, никогда погоду не чувствовал. А сейчас – как бабка с ревматизмом.

– Кажется, это не погода, – заметила Женя.

– А что? – спросил Странник, потирая виски.

Вместо ответа Женя тронула Вечера за локоть, безмолвно прося показать дорогу, и вместе с ним устремилась вперёд.

– Что? – крикнул Валя, срываясь следом за ними. – Скажи, что??? Же…Пламечко!!!

Большой сбор на этот раз обошёлся без факелов, костра и общения на отвлечённые темы. Собрались в лесопосадке недалеко от городской телестанции, полосатой вышки, выстроенной в лесу, подальше от домов и людей. Было мокро, грязно, пустынно. На бетонном заборе, огораживавшем телевышку, кто-то приладил лохматое объявление о сдаче квартиры внаём, и оно жалко шелестело, трепеща отрывными талончиками. Они миновали забор и углубились ещё дальше в чащу. Все молчали, угрюмо, как в переполненном утреннем автобусе. Только Эхо свистящим шёпотом объясняла Искре, какими лекарствами она теперь лечится и как часто у неё бывают приступы высокого давления – особенно в последнее время. «Да с таким давлением, как у вас, в космос летать можно, – монотонно возмущалась Искра. – Я же сама измеряла. Вас хорошо полечили, не сомневайтесь».

Все смотрели на Женю – кто косился, кто открыто пялился по все глаза. Взгляды, перекрещиваясь, как мечи, отсекали путь назад. Взгляды ели поедом, взгляды выражали удивление, восхищение, взгляды подозревали, а не двинулась ли она. Взгляды были требовательны, они не допускали обмана или попытки к бегству. Женя не знала точно, что именно из расказанного ею Валя и Вечер передали остальным, но это явно произвело впечатление.

Тут было немного народу. Ведь и россомах, сохранивших свободу, осталось немного – кто уже попробовал крови, кто сбежал за границу в надежде переждать, кто надеялся, что и дома пронесёт, приходить и не подумал. Но те, кто всё-таки явился, остро пахли ненавистью и злобой. Они не видели никакого пути назад, и готовы были ко всему. Женя, старательно дыша через рот, пробиралась вслед за своими спутниками к холмику, откуда можно было видеть всех. Ей было тоскливо и страшно, под ложечкой ныло, к горлу подступала тошнота. За мокрыми ветвями, за пеленой сплошных облаков, за пространством, лежащим над облаками – далеко и одновременно кошмарно близко всё набухала и натягивалась с каждой минутой слабеющая граница. Женя пыталась выбрать момент, когда можно будет сказать им об этом – предупредить, предостеречь. Она и сама не знала, что можно сделать, поэтому язык не поворачивался навалить на них ещё и это. Молчала, ёжась в потоках злости, как воробей на ледяном ветру.

– Ну, я так понимаю, здесь самые стойкие, – Вечер говорил очень тихо, но при первом же звуке наступила тишина.

Если поначалу россомахи только молчали, то теперь они, казалось, затаили дыхание. Редко-редко тишину нарушало покашливание или шуршание одежды. Сейчас даже им нельзя было говорить, что они задумали. Никто не должен был знать до конца. Женя понимала, и всё равно чувствовала себя виноватой. Наверное, и Вечер, и Валя.

– Ну вот, – сказала Женя – тихо, но так, что передние ряды синхронно вздрогнули и умолкли. – Ну вот, я это… Воскресла. То есть… Я попробую объяснить, что со мной произошло, но только вы меня не перебивайте, ладно?

Она вытерла вспотевшие ладони о куртку и сунула их в карманы – так меньше бросалось в глаза, что они дрожат.

Россомахи молчали, и Женя была им благодарна. Если бы сейчас хоть кто-нибудь фыркнул, свистнул, сказал хоть одно недоверчивое слово – это было бы хуже, чем заткнуть рот кляпом.

– В общем, я не уверена, что это можно рассказывать. Мне ничего такого не запрещали, но вдруг…

Женя ещё на минуту замолчала. Они ждали, как же было хорошо, что они ждали!

– Вы…не сильно, – она хотела сказать «болтайте» – но не смогла.

Женя, воскресший пророк, творец и прочая, и прочая зависела от них. От их доверия, от их спокойствия, от их благосклонности. Никогда, даже до рождения, даже сразу после она ни от кого не зависела так сильно.

– То место, в которое мы иногда ходим, – начала Женя, стараясь говорить как можно ровнее и громче. – Вы все называете его по-разному… Я попала туда, но без тела, только душа. И я узнала, зачем вселенной нужны души.

– И при чём тут мы? – хмыкнул кто-то.

Женя на несколько секунд возненавидела его – остро и терпко, до слёз. Но сдержалась.

– Подождите, я расскажу, обязательно. Надо, чтобы вы поняли. Души творят миры, миры вынашивают души. Во мне, в вас, во всех растут души и ждут нашей смерти. Тогда они выходят из мира в это…в это пространство, чтобы делать новые миры. То есть, наше тело – это как яйцо, и в конце жизни мы должны вылупиться.

Хихиканье, против ожиданий, не убило её на месте. Скользнуло по краю сознания – а потом смешливому заткнули рот.

– Но туда…туда, где живут эти души и создают миры, попадают не все. Если душа не созревает до конца, она просто исчезает. Понимаете, во всём есть смысл – каждый день наши души растут, если только мы им не мешаем. И если не дорасти и потерять тело раньше срока, душа просто пропадает. То есть, я действительно умерла. И сейчас я тоже не совсем… Неважно. Важно, что мне позволили вернуться – те, кто создал наш мир. Чтобы у нас был шанс помочь себе.

А потом она рассказала им, чем на самом деле опасны Свободные Охотники. И почему осталось так мало времени – его и правда было чуть-чуть, как капель в полувысохшей фляге. Тряси-тряси, слушай-слушай, пока не упал на песок… Она поняла, что поймала – не всех, но многих. И держит их теперь, как палку на середине ладони, балансируя между верой и недоверием, между победой и поражением, между дорогой и отчаянием.

Последние слова утонули в шуме, накатившем на неё, как цунами на одинокий остров. Смыло мысли, голос, да и саму едва не унесло. Женя не различала отдельные слова, не очень даже поняла, верят ей или советуют убираться куда подальше. Когда тишина вернулась, она оглушила ещё раз.

– Спасибо, что помогаете мне, – сказал Вечер. – Большое спасибо. Правду говоря, у меня нет никакого настроения орать. Значит, так… Я не знаю, правда ли это, думаю, даже Пламечко не уверена на все сто. Но воскресают не каждый день. Это факт. И если всё остальное – такая же правда, как воскрешение, у меня мало желания ждать и проверять. Мне страшно подумать, что будет, если я не поверю. Хотя бы на всякий случай. Но так или иначе – мы сейчас должны решить, что нам делать со Свободными Охотниками. В любом случае оставлять всё как есть нельзя. Поэтому технические соображения таковы. Они ходят толпой. Нам тоже надо держаться всем вместе. Это наш единственный шанс. Вопросы есть?

Ещё какое-то время все просто пришибленно молчали. Серели. Переглядывались. Нервно грызли ногти. Курили. Толкались. Мялись.

– Пламечко, а вы там случайно не видели…

– Давайте не сейчас, – перебил Вечер. – У нас мало времени. И ещё меньше… Давайте по делу. А подробных объяснений потребуем от Пламечка позднее.

Женя улыбнулась ему. Она вдруг ощутила, как пересохло в горле – наверное, говорила с полчаса. Тяжело же быть знаменем и болтаться на древке, пока тебя несут над головами!

– Почему днём? – осведомился Хохмач, поднимая руку.

Он вырядился в тёплую куртку, придававшую ему сходство с воздушным шариком на длинных ногах.

– Потому что мы назначили им встречу, – ответил Вечер.

– Каким это образом?

– Элементарно. Вы же помните, как мы собирали подписи? Ну, под документом о несогласии с Политикой Братства. Они ждут там небольшую делегацию, и надеются, что застанут нас врасплох. А мы попробуем застать их. Понятно?

– И? – с деланной ленью спросил Тополь.

– Ну, сначала попробуем договориться миром, – пожал плечами Вечер.

– Это не получится.

– Вероятно. Но мы попробуем, – с нажимом сказал Вечер. – А потом… Если нет…Нам терять нечего, – он хотел сказать ещё что-то, набрал воздуха, выдохнул его, потом ещё раз набрал, и произнёс совсем не то, что собирался, – важно не оставить следов. Зачем лишнее внимание? И, пожалуйста, пусть каждый повяжет чем-нибудь правое предплечье. Хоть шарфом, хоть носовым платком. Нужно отличить своих, в случае чего.

Тополь наклонил голову – он был согласен.

Искра дала Эху таблетку валидола.

Женя огляделась. Мужчины и женщины, молодые и старые, вдруг, казалось, теряли возраст, пол, даже собственное «я». Одинаковые лица, замкнутые, сосредоточенные и ненавидящие. Валя достал из кармана помятое уведомление с круглой печатью, чиркнул зажигалкой и показал всем пылающий лист бумаги. То же самое проделала Искра.

Потом и другие. Догорающие, тлеющие бумажки с ожесточением втаптывали в грязь.

– Как пойдём? – спрашивали отовсюду.

– Что надо делать?

– А если…

– А вдруг…

– А кому не досталось…

Граница набухала и кое-где в мир просачивались мутные щупальца междумирья. Пока что тонкие, как нити, но грозящие разрастись и поглотить всё.

– Да что же за погода такая, – морщась, посетовал Вечер. – Анальгина нет ни у кого?

Ему принесли таблетку.

Валя вытащил из рюкзака ритуальный нож и взвесил на ладони.

– Надо, во-первых, чтобы они заметили не всех и не сразу, – продолжил Вечер. – А во-вторых, чтобы осталось поменьше следов… Это я уже говорил.

– Это ты уже говорил, – эхом повторила Женя.

Сказанное жгуче отдалось где-то внутри. Ей захотелось лечь и уснуть, и никогда не просыпаться. Пусть всё сделают без неё, пусть как угодно – лишь бы самой ничего не понимать, лишь бы больше не смотреть на всё это, не участвовать, не… Но Женя помнила, что теперь она не может спать, точнее, не может забывать обо всём во сне. Теперь, даже когда её тело, взятое напрокат у самой себя, отдыхает, она вполне осознанно торчит в междумирье. Там можно общаться, можно думать, можно грустить, но только забыть ничего нельзя.

– Ладно, – решил Вечер, – попробуем. Все слышали? Тогда давайте распределим, кто где будет и как подойдёт. И двигаться пора.

Женя почувствовала, что её колени дрожат и подгибаются. Граница, державшаяся на честном слове, предстоящее кровопролитие, проклятием нависшее над всеми, злость, гнев, глухо и многоголосо ворчащие… Она всегда хотела, чтобы мир был чуть-чуть поспокойнее, но мир никогда не принимал этого во внимание.

– А теперь сложите оружие и выходите по одному, – громко сказал кто-то в мегафон. – Вы окружены.

Глава 20. Зверь.

– Если гора не идёт к Магомету, – произнёс Валя, сжимая нож, – то Магомет, не будь дурак…

Женя ощутила присутствие теней, притаившихся за брёвнами, деревьями, в зарослях, почти как физическую боль. Когда же они это? Или пришли привычным путём? Или шли как люди, а клан, увлечённый своими делами, не заметил ничего? Тени были по ощущениям почти как те, что преследовали Женю в полнолуние. Серы, быстры, готовы на всё. Но ведь они были обычные оборотни, люди-человеки! Почему?

Секундное замешательство, возникшее вслед за первыми звуками усиленного мегафоном голоса, быстро утихло. Россомахи сгрудились вокруг Вечера и Жени. В конце концов, почти все уже решились. И раз уж окружены, то и тем более деваться некуда. Женя решилась давно. Только не знала, когда её найдут и как скоро это произойдёт. Но, в конце концов, что значит час или два часа, или даже полсуток – если они всё равно минуют?

– Большинству из вас мы гарантируем жизнь, – вещал невидимый оратор, выделяя слово «большинство». – И, возможно, свободу, – он ещё подчеркнул слово «возможно», и россомахи зашумели.

– Ага, – хмыкнул Тополь, – возможно, дадут жизнь. А потом, возможно, догонят и ещё свободу дадут. Знаем, знаем.

Он передёрнул затвор и стал спокойно ждать.

– А зря они это, – сказала Женя. – Ведь есть россомаший уход, в междумирье никого не окружишь.

– Тогда давайте докажем им, – прошептал Вечер, – передай дальше. Подпускаем поближе и – туда.

– Вы уходите, – тихо сказала Женя. – Я остаюсь. Помнишь? Только вы там не копайтесь. Я же одна не…

– Передай, – громко повторил Вечер, незаметно сжимая её локоть – понял.

Женя передала. Её шёпот покатился по рядам, умножаясь голосами других. Если бы всегда так дружно, а не только когда рядом смерть… Смерть… Разве это смерть? Вот то, что зрело далеко в пространстве (а Жене почему-то казалось, что прямо над головой, чуть выше крон) – то верная гибель. Здесь же пока были шансы. Их надо было использовать.

– Сдаёмся, сдаёмся, – крикнул Вечер. – Только это какое-то недоразумение. Что за мода пугать людей?

Ответа не было.

– Мы ничего не нарушали! – громогласно сообщил Вечер. – Ни политику Братства, ни законы клана. Просто свежим воздухом дышим…

– Тогда по одному, – приказал голос. – Сейчас разберёмся, было ли нарушение. Значит так, соблюдая порядок, по одному выходим через правую сторону, где стоит россомаха в зелёном дождевике, – то ли Жене это показалось, то ли и впрямь в начальственном тоне проскользнули какие-то совершенно базарные нотки.

Девушка даже вдруг подумала, что не может отделаться от ощущения, будто голос сейчас предложит всем купить горячие пирожки.

– Проходим, проходим, смелее! – приглашал он.

– За проезд оплачиваем! – дурашливо крикнул Валя.

Но никто не засмеялся, да и он сам был далёк от того, чтобы улыбаться. Шутил с каменным лицом – просто по инерции. А в руках – нож. Женя стиснула Валину ладонь, и он ответил тем же.

– Надо выйти, – громко сказала Женя.

Она отлично понимала, что нужно делать, как делать и даже зачем. Это было отвратительное понимание – сродни опущенному на голову молотку, но оно было, и никуда от этого не денешься.

– Нет, – прошипел Валя. – Ни за что. Ты – нет… – он уже не играл.

– Я как раз да, – спокойно ответила Женя. – Ты забыл, о чём говорили? Нет уж, пошли.

– Подготовка, – свистящим шёпотом сказал Вечер. – Планы…

– Надо сейчас, – если бы Женя могла таким же твёрдым тоном успокоить саму себя!

Они медленно брели навстречу фонарям, как пойманные на месте преступления, и люди расступались, давая им дорогу.

– Они не верят, что ты сдашься, – шепнул Валя. – После всего.

– А я и не сдаюсь, – громко сказала Женя. – Я просто иду знакомиться.

– Они нас тёпленькими взяли, – не унимался Валя.

– Я, – твёрдо повторила Женя, – иду знакомиться. А вы уходите по-россомашьи, и у вас будет возможность действительно уйти.

– Чёрт побери, Пламечко! – крикнул Вечер. – Это невозможно, – он тоже не играл. – Я всё понимаю, но я не могу…

Он действительно не хотел, действительно боялся. «Тем лучше», – подумала Женя, заледеневая от трескучей, как мороз, тревоги.

– Пламечко? – благоговейно спросил тот самый, в зелёном дождевике, ждавший их у края поляны.

– Да, Пламечко, – подтвердила Женя.

У него было круглое деревенское лицо с носом-картошкой, на лбу лежала широкая зелёная полоса, тень подсвеченного фонарями капюшона. А глаза, водянисто-голубые, какие-то неестественно добродушные, вдруг полезли на лоб.

– Плааамечко! – заорал он, размахивая руками. – Тут Пламечко!!!

– Орать не надо, – поморщилась Женя.

У неё внезапно разболелась голова, и она зажмурилась, подавляя боль. Это было уже не её тело, а с несвоим можно творить что угодно. Если только тебя не отвлекают воплями.

Зашуршали, зашумели, зашевелились. Почему люди такие доверчивые? Мало ли кто воскрес, они же этого не видели! Люди… Женя вдруг одёрнула себя. Она тоже человек. Просто немного умерший и чуть-чуть оживший. И нечего выделываться.

– Тут Пламечко, – шуршал полумрак, – тут ей-богу Пламечко. Та, которая. Осторожно… Может быть опасна… Проверить факт… Звоните, скорее… Держите…Ловите…Тащите сюда…

Она сделала ещё несколько шагов. Вовсе не хотелось, чтобы тащили. Тот, в зелёном дождевике, пугливо отступил назад. Кажется, он был вооружён, но Женя не запомнила, чем. Ей это было неинтересно.

– Отлично, стойте здесь, – приказал мегафон. – Остальные проходят, проходят. Не создаём затора, пожалуйста.

Женя смотрела, как они идут мимо – от них веяло недоумением и страхом. Одни ещё верили ей, другие – уже нет, третьи колебались, как будто шли по грани, и пошатывались то туда, то сюда… Ещё не стемнело – а ей бы очень хотелось видеть куда меньше. Вечер положил руку на плечо, сжал ладонь – а потом двинулся дальше. Она осталась совсем одна. Только Валя всё не уходил – маячил то тут, то там. Приблизиться ему не давали.

– Ну? – от мягкого голоса Тихони её передёрнуло. – Well, – казалось, он не подошёл, а подполз, как змея.

И как змея, смотрел – отвратительно, холодно, парализующе.

– Мы пойдём сейчас знакомиться, – сказал Тихоня, – с одним очень интересным человеком. Ты ведь, надеюсь, не будешь делать глупостей?

Женя молчала. Даже если бы она и хотела ответить, язык всё равно присох к нёбу.

– Вот и отлично, – воспрял Тихоня, приняв молчание за согласие. – Тогда пойдём не спеша.

Он взял Женю за локоть – крепко, до боли. Но она не жаловалась, не кричала и не возмущалась. Было бы странно просить о собственном удобстве человека, который и убьёт с такой же лёгкостью, как сжимает кости.

Дорогу Женя не запомнила – она надеялась, что её запомнили другие. Хотя бы тот же Валя. Или… Ну, должен же был Вечер послать кого-то следом! Они ведь договаривались! Сама она не смогла бы объяснить, где оказалась, даже под страхом смертной казни. Под ногами шуршала щебёнка, хлюпала грязь, несколько раз Женя едва не упала, но Тихоня удерживал её, чуть не выворачивая руку. Вокруг мелькали то деревья, то фонарные столбы, но ничего не складывалось в единую картину – так и кружилось бестолковой мелкой мозаикой.

Наконец они остановились. Женя обнаружила, что лес стал намного гуще. Никаких фонарей больше не было. Прогулочные аллеи, проложенные в посадке для горожан, закончились, закончились спортивные площадки с гнутыми турниками, остались только деревья и забор, выкрашенный лупящейся зелёной краской. Где-то далеко лаяли собаки.

– Welcome! – расшаркался Тихоня. – Пришли.

Калитка истошно пожаловалась на жизнь и пропустила их в захламлённый двор. Под ногами леденечно хрустнуло битое стекло. Небольшой покосившийся домик смотрел сквозь гостей слепыми окнами, втягивая сквозняк в беззубую дыру на месте дверей и скрипя на ветру полуоборванным ставнем. Зато внутри теплился свет – голубоватый, тоже какой-то неживой – и бродили, гротескно изламываясь, гигантские тени. Здесь давно уже не жили – ну разве что иногда ночевали бездомные, о чём говорили горы мусора и рваные в клочья сумки и кульки. Запустение прописалось плотно и по-хозяйски. Женя боязливо ступала по неровной, грязной, усеянной мусором земле. Тихоня нетерпеливо подталкивал в спину. Какие-то сердитые, землистые от усталости люди оглядели их со всех сторон, пощупали Женины карманы и ретировались за развалины сарая.

– Пламечко! – объявил Тихоня, стуча по рассохшемуся косяку.

– Милости прошу, – ответствовал из глубины домика мягкий баритон. – Вот как раз и чай готов. Как насчёт зелёного, Пламечко?

Тихоня втолкнул Женю в сырую комнатушку. Стёкла давно выбили, мебель вынесли, только у стены стоял когда-то голубой буфет-тумба, весь в старческих морщинах от облазящей краски. Серые стены с местами обнажившейся кирпичной кладкой освещал стоящий на ящике фонарь – вот откуда взялся голубоватый свет.

– Ну, будем знакомы, Пламечко! – сказавший эти слова был невысок, лыс и обладал голосом мультяшного медведя и лицом доброго дедушки, который только и ждёт, чтобы отвести своё чадо в лес на прогулку или накормить конфетами. – Признаться, я о тебе так наслышан, что умираю от любопытства. Ты у нас и героиня, и воскресшая покойница, и вообще, знаешь ли, выдающаяся личность.

Женя молчала. Она пыталась понять, кого же напоминает этот ласковый человек.

Он между тем предложил ей сесть – тоже на ящик, длинный и узкий, как футляр для карандашей. Снял с печки-буржуйки начищенный металлический чайник, разлил чай по кружкам, метнув в серую стену пучок озорных зайчиков. Тихоне не предложил.

– Зелёный чай выводит радионуклиды, – проворковал, – и шлаки, опять же. И способствует цвету лица. Ты девушка, тебе это должно быть интересно. Не так ли?

Женя не ответила.

– Пей, не стесняйся, – продолжал ворковать лысый, присаживаясь и беря кружку. – Сахару не предложу, нету у меня сахару. Он вредный. Так вот, твоё воскресение подтвердили в больнице. Очень они были недовольны, что ты сбежала. Очень.

Девушка пожала плечами.

– Но что это я! – спохватился ласковый дедушка. – Представиться забыл. Вот заболтаешься с молодой-красивой, что угодно забудешь. Меня зовут Зверь. Просто Зверь.

Зверь галантно протянул руку, но Женя не стала отвечать тем же.

– И ладно, к чему формальности? – ни капли не обиделся он. – Я тоже их, понимаешь ли, терпеть не могу. Молодёжь – она подемократичнее. Верно? Ну так вот, Пламечко, – Зверь отхлебнул чаю. – Наблюдал я за тобой и мечтал встретиться.

Женя размышляла, что делать. Ну, хорошо, главаря безобразия она видела, в стане врага находилась. Но дальше-то что? Снаружи Свободные Охотники сторожат, а внутри – Зверь с Тихоней вдвоём легко расправятся с тремя Женями, не говоря уж об одной.

– И должен тебе сказать, ты очаровательна, – светским тоном заключил Зверь. – Я даже не очень понимаю, зачем тебе при такой внешности ещё и воскресать… Шучу, разумеется, но в каждой шутке есть доля шутки. Доля…гм…да!

– Не поняла, – процедила Женя.

Завязать разговор, тянуть время и думать – больше она ничего не могла изобрести. Хорошо хоть Зверь тоже был не против поразглагольствовать. Окажись он более серьёзным, чёрта с два у Жени получилось бы хотя бы полчаса протянуть.

– А чего тут не понимать? Красивым девушкам не стоит совершать подвиги, – пожал плечами Зверь. – Зачем? Разве молодые люди не готовы совершать их для тебя? Ах да, я понимаю, времена, нравы, мужчины изменились, очень изменились, – Зверь закатил глаза к обшарпанному потолку и осуждающим тоном продолжил. – Теперь героев днём с огнём не сыщешь. Приходится хрупким женским плечам… Однако, – он снова с удовольствием отхлебнул чай, – в этом есть и свои положительные стороны. А? – Зверь подмигнул, лукаво, как старой знакомой. – Согласись, когда тебе верят сотни – это заманчиво. Заманчивее – только когда тебе верят тысячи или миллионы. Думаю, тут мы с тобой друг друга поймём.

– Я – не понимаю, – отрезала Женя. – Какие сотни, какие миллионы?

– Ты отлично всё понимаешь, – покачал головой Зверь. – Ну, хорошо, допустим, не отдаёшь себе в этом отчёта. В подобное я верить ещё согласен. Но ведь давай признаем очевидное – ты…гм…собрала сегодня неплохой кворум. Если бы не имя россомахи Пламечка, воскресшей из мёртвых, разве бы они пришли? Вот уж не думаю. Отнюдь.

– Они пришли, потому что вы не оставили им выбора, – тихо ответила Женя.

Зверь рассмеялся. Тоже дружелюбно и весело. Как будто его гостья невесть как удачно пошутила.

– Не преувеличивай наших возможностей. Выбор есть всегда, и не в наших силах его уничтожить. Просто если варианты нам не нравятся, мы склонны объявлять их несуществующими. Вот ты… Казалось бы – такое безвыходное положение, и вот нате, воскресла. Кстати, как это у тебя получилось?

– Не знаю, – как можно спокойнее сказала Женя.

– Допустим, – кивнул Зверь. – Вполне возможно, что ты не знаешь. А что там с тобой было? Тоже не в курсе?

– Вы знаете, что такое кома? – осведомилась девушка как можно вежливее.

– Отчасти знаю, – широко улыбнулся Зверь. – Я врач вообще-то. Педиатр. Детишек лечу, маааленьких! Но только у тебя это была самая настоящая смерть. Сердце остановилось. На полчаса. Это, понимаешь ли, необратимо. Это современной медицине не под силу. А потом вдруг – жива, здорова, и даже вон как прытка, на зависть. Так что с тобой там случилось?

– А вы много бы запомнили, если бы у вас мозги не дышали? – рыкнула Женя.

– Не дерзи, я старше, – беззлобно откликнулся Зверь. – Дерзит, понимаешь ли… Ладно, ладно, хорошо. Тогда давай о деле. Что ты скажешь, если мы перестанем мешать друг другу?

– Мешать? – Женя всё ещё изучала покрытый зеленоватой плесенью кирпич: ей совсем не хотелось смотреть на Зверя.

– Ну конечно, боже мой! – голос его звучал так радостно, как будто объяснял-объяснял внучке таблицу умножения, и она наконец поняла. – Конечно, разумеется! Ведь смотри, что у нас сейчас получается! Россомах ограниченное количество, согласна? Допустим, часть собираю вокруг себя я, часть – ты. Это будет две части. А часть в нашем случае – что? Меньше целого, правильно! То есть, каждый из нас двоих имеет меньше того, что мог бы иметь. Ты ведь умненькая девушка, понимаешь, о чём я говорю?

– Неа, – откликнулась Женя. – Кто кого собирает?

– Ты хочешь сказать, что все эти…гм…люди…тебе безразличны? Или что ты не звала их, а они сами случайно к тебе пришли? – Зверь приблизился и положил руку на Женино плечо – тяжёлую такую руку, свинцовую почти что. – Пламечко, давай будем честными. Нас ведь не слушают. Или ты стесняешься Тихони?

Тихоня интеллигентно хихикнул, прикрывая рот ладонью.

– Тихоня – свой человек. При нём можно говорить о чём угодно. А ведь мы с тобой не просто так воркуем, мы о делах. В делах Тихоня незаменим, – наставительно сообщил Зверь. – Так-то, Пламечко.

– А я честно, – пожала плечами Женя. – Чего вы хотите?

– Да проще простого! – воскликнул Зверь, воздевая руки к небу. – Как говорили древние, всё гениальное просто. Я даже больше скажу – оно элементарно. Ведь если бы мы были заодно, то у нас двоих было бы куда больше людей, чем у каждого по отдельности. Разве не так?

– А вы думаете, что эти люди ваши? – Женя сосчитала кирпичи, прикинула расстояние до окна, и теперь исследовала комнату в поисках колюще-режущих предметов.

Предметов не было. То есть, были, но как назло не кололи и не резали.

– Конечно, а то чьи же? – поразился Зверь.

Он подсел поближе, заглянул в глаза. Взгляд у него был парализующе ласковый. Женя ждала угроз, ждала ненависти – а встречала только вежливое любопытство и добродушную беседу. То, что говорил Зверь, заставляло её инстинктивно сжиматься и мысленно выпускать колючки. То, как он это говорил – успокаивало и расслабляло. Никто не хотел ей зла, никто не хотел ей зла в этом мертвящем свете…

– Послушай, ну ведь и те, кто пришёл к тебе – они думают, как ты, они тебе верят, они поступают так, как ты им скажешь.

– Я…

– Хорошо, не ты, а те, кто говорит от твоего имени. Ну неужели есть что возразить? Значит, тогда получается, что они твои. Они подчиняются тебе, они тебя слушают, они – продолжение тебя. Ты можешь мне возразить? Я думаю, по существу тебе возразить нечего.

Женя никогда не смотрела на собрание во влажном лесу с такой стороны. Это оказалось для неё слишком неожиданным поворотом.

– Они не мои, – только и нашлось возражение, дохленькое, как сонная муха.

– Допустим, ты так считаешь, – пожал плечами Зверь. – Я же согласился допустить такую возможность. Но ведь сущности дела это совершенно не меняет!

Ставень обвиняюще скрипнул. Тени нагнулись ближе, жуткие и любопытные: уже почти наступила ночь, и их жизнь поддерживал только голубой фонарь. Питал их голубой кровью, голубой жутью, голубой укоризной.

– Реальность, девочка моя, – продолжил Зверь, – реальность – неумолимая штука. Что ты ни придумывай, понимаешь ли, во что ты, понимаешь ли, не верь – она всё равно такая, какая есть. И ничего ты, понимаешь ли, с этим не поделаешь. Если они тебе принадлежат, то они тебе принадлежат. Так я вот о чём. Мы ведь коллеги с тобой в этом смысле. Мне принадлежит та часть, которая не принадлежит тебе. Скажем честно, ни у кого из нас нет половины. Но те, кто испугался и сбежал – конечно, ушли ненадолго, и рано или поздно будут выбирать. Тут у нас обоих нет никаких сомнений, правда?

Жене хотелось уличить его во лжи. Ей казалось, что соглашаясь даже с тем, что огонь горячий, а вода мокрая, она проигрывает что-то важное. Но поскольку это важное было ей непонятно, а Зверь говорил лишь то, что и Вечер, и Валя твердили другим россомахам – оставалось только молча кивать. Или не кивать – тоже молча. Подписывать и подписывать капитуляцию, вечно не касаясь пером бумаги. Надеяться, что время, мерно капающее с текущей крыши – кажется, припустил дождь – будет капать помедленнее. Пытаться выплыть в собственных вязких мыслях. Ждать.

– Не будем забывать и об..э…иностранном контингенте, – продолжал наставительно излагать Зверь. – Безусловно, мы на него выйдем рано или поздно. Не сразу, не на весь, и даже не за год на половину. Но… И опять-таки ясно, что и тут мы с тобой совершенно в одной лодке. Ты будешь пытаться, я буду пытаться.

– Я не хочу никакого иностранного контингента, – устало сказала Женя.

Время капало и капало. Казалось, что секунды холодно и остро бьют прямо по темени – такая китайская пытка.

– Да пусть даже и не хочешь, – легко согласился Зверь. – Сейчас. Пока до него не добрался я. Но я ведь доберусь, понимаешь ли. И тогда тебе придётся добраться тоже – просто чтобы не потерять позиции, чтобы тебя не смели. Ты ввязалась в такое дело, что тут просто так не выскочишь. Одно тянет за собой другое и так далее. Ты ведь теперь у нас персона в розыске, так сказать. А я – персона в розыске у вас, – Зверь расхохотался. – Ой, не могу, мы с тобой, Пламечко…ох…особо опасные. Ты и я. Одной буквально крови.

– Я с вами – не одной, – отрезала Женя, наконец найдя повод взбунтоваться.

– Все люди братья, – спокойно возразил Зверь. – А оборотни, полагаю – вдвойне. Моя дорогая, я отлично понимаю, что ты не жаждешь иметь со мной хоть что-то общее, но это ведь не повод такой умненькой девушке отрицать очевидные факты. Так вот, о чём это я… Понимаешь ли, это гонка без правил и победителей. И ни ты, ни я в этом не заинтересованы.

– Так я ведь сейчас у вас в руках, – повела плечом Женя.

Она напомнила себе, что всегда может уйти. Что её ждёт компаньон и его недостроенный мир. И вдруг уныло подумала, что понятия не имеет, как должен произойти уход. В прошлый раз это было быстро. А если в этот раз так дёшево не отделаться? Смерти она не боялась. Но боль вдруг встала рядом, как одна из теней, только куда как более осязаемая, серая и шершавая, ободранная, горячечная, с безгубым провалом вместо рта на искажённом лице. Только бы не показать это Зверю…

– Да кто тебя знает, – спокойно произнёс тот – то ли не заметил, то ли не подал виду, – вдруг ты ещё раз воскреснешь. Кто поручится, что ты действительно ничего не знаешь и не помнишь? Нет, я предпочитаю решать дела полюбовно. Даже если это инсценировка по твоей просьбе, – он впился в Женино лицо долгим пристальным взглядом, – я не хотел бы рисковать.

– Well, – вмешался Тихоня, – можно, конечно, пуститься в эксперименты – на куски там разрезать, – он сказал это с нажимом и снова внимательно посмотрел на девушку, – кремировать… Вот и проверим, что там инсценировали, что нет.

Женя понадеялась, что не слишком бледна. Такого поворота она не ожидала. Или ожидала, да не так… В любом случае она не знала, что может сделать, если её захотят разрезать на куски. Восстановление восстановлением, но можно ли будет восстановить тело после такого… И главное – призрак боли выдал ещё более устрашающую гримасу и затхло дохнул в лицо.

– Тихоня, – возмутился Зверь, – к чему такие разговоры?

Он даже вскочил и стукнул кулаком по ящику, расплескав нетронутый Женин чай.

– Между прочим, подобные вещи могут очень отрицательно сказаться на твоём здоровье. Как духовном, так и физическом. Карма, понимаешь ли, не молоко, испортится, блинчиков не напечёшь! Мы же взрослые люди, ну, Тихоня, ну как так..

Он излучал начальственную укоризну, доброту, дружелюбие…

– Пламечко, извини уж. Тихоня весьма образованный и толковый россомаха, но вот иногда его как муха какая кусает! Или там вожжа под хвост. Говорит, сам не знает, что говорит.

Тихоня отвернулся.

– Зато какой хозяйственник! Вот, Тихоня, ты, кстати, чайничек поставь, видишь, у девушки чай остыл. Водичку в колодце не бери, тут окружающая среда… Водичка в баклажке, ну, в машине. Свячёная, серебрёная, фильтрованная, – сообщил он Жене. – Я своих гостей чем попало не угощаю. Фильтр, понимаешь ли, импортный, а батюшка отечественный. Церковка неподалёку тут, старая, хорошая церковка. Там даже иконы, понимаешь ли, плачут. Благодать!

Тихоня с чайником растворился в стылом осеннем мраке. Где-то в доме хлюпнуло, как будто у развалюхи был насморк.

– Так вот, – продолжил Зверь, усаживаясь. – Дело тут такое. Тебе деваться уже некуда, всё равно за тобой идут, и без идущих уже никуда. Мы ведь тоже от них зависим, пастыри от стада, так сказать. Давай их не делить и не перехватывать. Объединим наши усилия, объединим наши россомашьи ресурсы, объединим наши активы, так сказать. Ты не возражаешь, если я закурю?

Женя несколько минут переваривала сказанное, хотя далеко не была уверена, что оно удобоваримо. Если бы слова Зверя были едой, она бы схлопотала расстройство желудка, это как пить дать. Потом она подумала о Вечере, о том, где же эти чёртовы россомахи, почему не спасают, почему даже знака не подадут. Женя целую геологическую эпоху сидела в этом сыром ископаемом доме. Женя слушала всю эту ахинею, искала слова в ответ, а надо было действовать. Но что она может? Вот они… Небось, где-то шатаются и разговоры жуют. Чтоб им подавиться…

– Вы…вы понимаете, что вы сказали? – наконец нашлась она. – Это…это же несовместимые вещи.

– Почему же? – воспрял духом Зверь.

Он, не дожидаясь разрешения, со смаком раскурил сигарету, затянулся, и теперь пускал в просевший потолок струйки болезненно-белёсого дыма. Уселся на ящике с комфортом, как в мягком кресле, даже ногу на ногу положил. Женя изо всех сил напрягала нюх, но не учуяла ничего, кроме бензина, замёрзших охранников, мусорной вони и промёрзшего леса. К ней никто не шёл.

– Почему же? – повторил Зверь. – Конечно, пока ты борешься против меня, а я, в меру необходимости, против тебя, тут в одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань, – Зверь закатил глаза под лоб, – но если лань и рабочий коняга договорятся и соответственно скорректируют свои цели и средства…Заинька, – Женин желудок окончательно решил, что съел несвежего, и заныл, словно капризный карапуз; под ложечкой засосало, даже зачмокало, кажется, – мы ведь можем договориться. Ты получишь безопасность, твои люди получат безопасность. Вы будете освобождены от инициации – все, кто захочет. Привилегия, что ни говори. А ты получишь власть. Неограниченно – вместе со мной, разумеется. Ну, пусть ты сейчас не хочешь, а ты попробуй. Осознанно попробуй, и ты поймёшь, что это очень щедрое предложение.

– И что взамен? – осведомилась Женя.

Очарование Зверя испарилось, улетучилось вместе с сигаретным дымом, поклубилось немного под потолком и истаяло. Те, кто называл её заинькой, обычно обсчитывали или обвешивали. Или норовили залезть куда не следует толстыми мерзкими пальцами.

– Взамен – контроль над твоими мятежными душами. Он и так у тебя есть. А ты должна изложить им правильную позицию. Привить терпимость к нашей точке зрения. Привить толерантность. Погоди, – он предупредил слабую Женину попытку раскрыть рот, – ну сама скажи – вот чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы твои родители, твои друзья знали о тебе всё? Тебе не надоело скрываться, лгать самым дорогим людям? Мне вот, – он чуть наклонился к Жене, – чертовски надоело, понимаешь ли. В полнолуние внучке не показываюсь, жене, земля ей пухом, всю жизнь небылицы плёл. Обманывал любимую женщину, и всё ради чего – только чтобы не потерять её, чтобы в психушке не гнить. Ты знаешь, как там, в психушках? В одной палате с сумасшедшими, да электрошок, да таблетки-уколы. Овощем станешь – не моргнёшь, – его лицо посерело, как сырые стены, рука, державшая кружку, дрогнула.

Женя с ужасом подумала, не проверял ли Зверь всё это на собственном опыте.

– А они, понимаешь ли, этот овощ посадят да поливать будут, чтобы не завял, – хрипло рыкнул Зверь. – Ты пойми, нету для изгоев другого способа стать нормальными людьми, кроме как подтянуть норму к себе. Сделаться нормой. А вы тормозите естественный процесс. Ты лично тормозишь. А ты – россомаха. Значит, лицо заинтересованное. Что ж сама свой собственный сук рубишь? И они вместе с тобой. Вот это ты должна им объяснить. Со всем уважением к ним и к себе. Вы ведь молодцы в общем-то, просто не понимаете. Посылка у вас неправильная. И с другой стороны, ну давай начистоту. Именно сейчас у тебя есть шанс войти в историю. Показать правильный путь сотням, тысячам даже! А кто делает добро, того и власть. Дай людям свет надежды, а они отплатят. И ты – на гребне волны. Только попробуй, и ты поймёшь, что я прав.

– Да сдалось оно всё мне, – Жене хотелось вонзить в него каждое слово, подложить, как кнопку на стул учителя геометрии, чтобы взвыл и стал ругаться. – Сотни, власть,контроль…

– Оно тебе уже сдалось, – осклабился Зверь, – без боя. И никуда ты теперь не денешься. У победителей, понимаешь ли, есть и обязанности тоже. Не только права, как думают некоторые.

Вернулся Тихоня. Шмякнул чайник на печку – как печать поставил, ту самую, большую, круглую, страшней которой зверя нет.

– Зверь, – проговорил он томным голосом неожиданно проснувшегося ленивца, – заканчивать бы. Time is money, да и ужинать пора.

– Калории вредны, – отрезал тот. – Ужин, друг ты мой сердечный, врагу отдавать надо.

И тут в пыли и кирпичных обломках Женя углядела довольно приличных размеров бутылочную розочку. Жуткое оружие. Лежала себе, поблёскивала в голубых лучах, зелёная и холодная, как змеиный глаз. Правда, управляться ни с чем таким Женя не умела. И как наклонишься? А за двумя проблемами маячила третья – она же не сможет располосовать живому человеку лицо. Пусть даже он наипоследнейшая на всём белом свете сволочь. Змеиный глаз, не мигая, стерёг Женины страхи. Зверь молча ждал.

– А вам не страшно? – тихо спросила Женя.

– Не страшно чего? – с готовностью отозвался Зверь.

– Не страшно, когда кровь по зубам течёт? – Женя ещё раз посмотрела на розочку, и вдруг поняла, в чём разница между ней и ласковым дедушкой.

Она – не может вцепиться в чужое лицо. Даже не просто так. Даже по очень уважительной причине. А ему причина не нужна. Ему только бы захотеть или решить. Одному – чужую судьбу.

– Человек ко всему привыкает, – пояснил Тихоня. – Зато, когда чья-то жизнь в твоих руках, и только ты можешь решать, сжать ли челюсти сильнее…

– Это не вы решаете, – Женя отвернулась от завораживающего змеиного глаза.

– А кто же? – хихикнул Тихоня.

– Это решает зверь, другой зверь, – еле слышно выдохнула Женя. – Ладно, – она наконец решилась, и теперь постепенно выходила из своего оцепенения. – Я скажу. – это было так просто! – Ничего у вас не выйдет.

– Выйдет, деточка, выйдет, – Зверь тянул слова, как сливочные ириски, – и ты сама знаешь об этом. Ты знаешь, что…

– Вы хотели услышать, – перебила его Женя, – что было со мной, когда я умерла. Так вот слушайте. Я была в междумирье, там, куда ходят все россомахи, чтобы поприкалываться или от кого-то сбежать. Но я была там без тела, я была там совсем по-другому.

– А ну-ка, ну-ка, – Зверь подался вперёд, – рассказывай, рассказывай, и что же?

– И всё, – зло бросила Женя. – Кусайтесь дальше, занимайтесь глупостями, и все мы сдохнем – мы, вы, кошки, собаки, всё сдохнет и… Да что с вами разговаривать!

– И ты, – с улыбкой осведомился Зверь, – ты тоже умрёшь?

– Нет, – Жене впервые было так радостно сообщать кому-то, что она мертва, – нет, я уже сдохла, мне нечего бояться.

– И что там, после смерти? – Зверь говорил недоверчивым тоном, Зверь даже улыбался, но Жене показалось, что он дрогнул – глубоко внутри, там, где трепетало то самое, – рай? Ад?

– Много работы, – ответила Женя, – но вам это не грозит. Никогда.

– Почему это?

– Потому что ни один кусачий не будет жить в междумирье, – ответила Женя. – Души у вас протухают, и потом ни на что не годятся. Так что когда всё рухнет, а рухнет оно уже скоро, вы закончитесь. Раз и навсегда.

– Не части, – веско сказал Зверь. – Не части, понимаешь ли. Кто протух, какие души, какие уши, я ничего не понимаю!

– И не поймёте, – фыркнула Женя. – Это то, что я узнала, пока была там. И то, с чем я вернулась. Чем больше вы кусаетесь, тем ближе конец.

– Апокалипсис, – хихикнул Тихоня, наполняя чашку, – эсхатология, мы это уже слышали. На каком основании, как ты думаешь, должно наступить всеобщее…

– Скоро, – спокойно сказала Женя. – Минута в минуту не знаю, но я чувствую. И вы никогда не узнаете, что там, и как я это поняла, потому что когда всё закончится, вас больше не будет. У каждой души только одна жизнь. Или она продолжается, или это всё.

– Откуда ты знаешь, чья душа, понимаешь ли, – криво улыбнулся Зверь.

– Я знаю, – теперь Женя говорила веско и громко, клала слова, как кирпичи в бесконечную Китайскую стену – такую не перепрыгнешь и не перелетишь, и…

Спиной ощутила, как Тихоня замер. Как слушает, тоже криво улыбаясь, и как улыбка становится гримасой – постепенно, с каждым кирпичом всё отчётливее.

– Понимаете, то место, где растут души – оно очень тонкой границей отделено. Такой, что зрелые души могут проникать сквозь неё и выходить в междумирье.

Зверь слушал. Не перебивал. Это захватывало. Это была как раз та власть, о которой он говорил.

– Если созревших душ достаточно, то граница всё время…ну, как бы напряжена. И она держит. Если душ мало, значит, очаг отжил своё. Тогда граница расслабляется-расслабляется – и потом всё. Рвётся. И всем крышка.

– Ну да, а в первобытном мире откуда столько душ бралось, понимаешь ли, что они твою …хм…границу держали? – хмыкнул Зверь.

– Граница растёт постепенно, – спокойно ответила Женя.

Ей показалось, что за неё говорит кто-то другой. Но – только на миг и только показалось.

– Мир растёт, люди растут, всё не сразу. Это закон. Но нашу границу надо держать, потому что людей много, и она большая. А не получается. И тогда нужны россомахи.

Тихоня сел на чурбан. Чайник выкипал.

– Россомахи чувствуют междумирье. Вот откуда у нас всё это странное. И души россомах могут путешествовать, не покидая тела. Их тянет, они ходят. Как будто души – зрелые души. Возвращаются и снова ходят. Количество, понимаете? Границе хватает, чтобы держать, миру хватает, чтобы выздороветь. Но знаете, почему нас морозит, когда мы делаем что-то не то?

– И why? – Тихоня шумно двинулся вместе с чурбаком.

– Потому что тогда мы чувствуем, что междумирье ждёт нас. Ждёт, когда мы ослабнем. И сейчас мы ослабеваем потому, что вы кусаетесь. И междумирье очень близко.

– Это смешно, – каркнул Зверь, – мораль, заложенная в генах – такого не бывает. Мораль придумали люди, это все знают, понимаешь ли.

– Понимаю, – пожала плечами Женя. – Но – это вот так. Ничего не поделаешь.

Она расслабилась, распрямила плечи. Ей уже не было так страшно. Что они могли сделать?

– Россомахе нельзя пробовать кровь человека. И кровь другой россомахи. Поэтому на вас не действует клятва. Вы ещё чувствуете междумирье, но оно уже не чувствует вас. Вы знаете, почему оборотень пробуждается только в подростках, а раньше – нет?

Женя встала. Прошлась. Они не возражали.

– Потому что душа вырастает. И может путешествовать. Ваши тоже могут. Пока вы живы. Потом они не преодолеют границу. Никогда. И сейчас, когда вы ходите, граница вас не чувствует. Как если бы никто не проходил. Значит, чем больше Охотников, тем меньше тех, кто может укреплять границу. Всё. Продолжайте, и все мы умрём. Вы – совсем умрёте.

Она села и замолчала, скрестив руки на груди. Собственно, вот это и надо было сказать.

– И…сколько? – спросил Тихоня.

Он по-прежнему стоял за спиной, но Женя не боялась.

– Не знаю. Может, сегодня, может, завтра, может, неделя. Если все, кто ещё может, постараются, оттянут надолго.

Снова замолчали.

Женя взяла кружку и стала пить чай.

– Этого никто не должен знать, – спокойно сказал Зверь. – Тихоня, ты понимаешь?

Тихоня не ответил.

– Этого никто не должен знать, – повторил Зверь. – Из наших. Это лишнее. Паника лишняя, да и… Извини, Пламечко, всё звучит логично, но неправдоподобно. Вопрос только в том, кому поверят – мне или тебе. Остальное можно пока отбросить.

– Тогда готовьтесь отбрасывать и коньки, – сквозь зубы процедила Женя.

– Почему же? Не надо, понимаешь ли, всё так утрировать. Мы примем меры. Думаю, настаивать на участии всех вас не будем. И вы сможете поддерживать границу. Всё равно ведь будете. Куда же вы денетесь. Вы заинтересованы. Мы будем осторожны. Договорились?

– Это всё ерунда! – крикнул Тихоня. – Лапша на уши. Почему мы должны менять планы? Из-за чего? Ты ещё всеобщее спасение предложи, истеричка!

– Мы поменяем планы, – спокойно сказал Зверь. – И выиграем время. Никто не пострадает. Это будет хорошая равновесная система. Мы даже можем подсчитать, сколько людей можно обратить, и скольких россомах не трогать, чтобы это всё было…

– Вы не поняли, – вставила Женя – она больше не спорила, больше не хотела ничего доказывать, так, между прочим уточнила, – вы не поняли, тут нет никакого равновесия и никакого компромисса. Вы разрешите нам, мы разрешим вам… Ерунда это всё. Или все вместе срочно будут что-то делать, или никого не будет.

– Если поверить в то, что ты сказала, то нас не будет в любом случае, – отрезал Тихоня – он больше не вставлял английские слова где попало, – и какая тогда разница? Подыхать – так с музыкой. Под фанфары, тскать. Слушай, мы и так в этом мире уроды, никому до нас дела нет. Почему нам должно быть интересно, что будет с остальными? А может, мы ещё сможем… Они смогут – те, кого мы обратили. Ведь если они не будут…

– Укушенный кокон не годится для души, – пожала плечами Женя. – Он слишком быстро перестраивается. А душа может расти только в предназначенном для неё коконе. Те, кто выживет, сойдут с ума. Они нам не помогут. Это вообще плохая идея, что с ней ни делай. Понимаете?

– Тогда мне всё равно, – с нехорошей улыбкой отозвался Тихоня. – Если правда, никто уже ничего не сделает. И я хочу дожить это время так, как мне нравится.

– А я не хочу доживать, я жить хочу, – возмутился Зверь. – Поэтому мы поменяем планы. Это, понимаешь ли, следовало бы сделать даже просто на всякий случай. Просто сбавим обороты и договоримся с остальными о взаимовыгодном равновесии. Пламечко, думаю, мы с тобой должны найти общий язык.

– Общий, значит? – Тихоня расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и нехорошо улыбнулся. – Общий, вот так…

– Конечно, – нервно бросил Зверь. – Раз всё обстоит таким образом, как говорит Пламечко.

Тихоня не ответил. Просто стоял и смотрел, и от его взгляда, пусть и адресованного другому человеку, Жене стало холодно, как будто снова вернулся россомаший озноб.

– Что ты так смотришь? – разозлился Зверь. – Неужели непонятно. Пламечко, ты ведь понимаешь, что мы оба заинтересованы…

Он не смог закончить. Потому что Тихоня подошёл вплотную и с жуткой улыбкой обрушил на его голову чайник. Зверь осел, даже не охнув. Сполз на пол и застыл, как мешок с картошкой, как груда тряпья.

– Кто бы ты теперь ни была, убирайся, – прошипел он, глядя на Женю жутким сверлящим взглядом, – иначе я найду способ совладать с тобой.

Он всё ещё держал чайник в руке. Женя глядела на этот чайник, как загипнотизированная, и всё напоминала себе, что она уже умерла, что бояться нечего, что…

– Убирайся, – повторил Тихоня. – Мы обойдёмся без твоих дурацких советов, чёртова дохлячка!

Он ещё раз качнул чайником, и в этот момент во дворе закричали в несколько глоток. Тихоня застыл на месте, как загипнотизированный, не двигаясь и почти не мигая. Женя отползала от него миллиметр за миллиметром, сжимаясь от выстрелов и втягивая голову в плечи. Тихоня не шелохнулся. Только когда Женя уже почти досеменила до пролома в стене, когда-то бывшего дверью, он рванулся следом, потом – споткнулся и упал.

Женя отпрыгнула, больно ударившись лодыжкой…

Она подумала о том, что мир – большая мышеловка, а Тихоня – просто проволочка, тонкая и легко обходимая.

Тихоня закричал. Дёрнулся, ударил. Боль взорвалась и оглушила, но Жене было плевать. Нервы были не нужны, и живот не нужен. Отключить всё ненужное – и дело с концом. Тягучая секунда набухала, как капля мёда, и наконец сорвалась вниз, а Женя – вместе с каплей.

Рамка хлопнула с пугающим треском, но хлопнула мимо, не защемив. Прочь.

Глава 21. Лиловый закат.

Потом было страшновато и немного холодно. У Жени всё ещё оставалось тело – ненужное, как сброшенный кокон. Теперь оно мешало, и нужно было вспоминать, как двигаться, как смотреть по сторонам, как выбирать направление. Грань летела вперёд из-под ног – или не ног… Страницы листались теперь быстро, сливались в пёстрое ёлочное мелькание, в вереницу огней и цветов, которые уже нельзя было разглядеть, а можно только тупо пропускать мимо широко раскрытых глаз, не ощущая ни радости, и удивления.

Сквозь пелену туманного страха Женя подумала о создателе, и его разум возник – то ли совсем рядом, то ли бесконечно далеко. Тут не было расстояний. Они терялись вне граней миров. Создатель дал знать о себе прохладой миллионов мелких капелек. Он не больно много видел воды – там, где родился. Может, поэтому так достоверно её придумал. Прозрачные виноградины роняли росу куда-то в глубины гаснущего сознания, страницы листались, горьковатый смех накатывал лёгкой рябью. Он поздоровался – или, вернее, порадовался встрече. Здоровье не имело значения.

Создатель замер, втянул волны – тёплые, холодные, мелкие, крупные. Он излучал теперь только молчаливое присутствие – как дружелюбная чёрная дыра, втягивал Женину тревогу и завивал зелёными кольцами.

Грань мира, больной виноград…

Женя хлынула ознобом и тоской. Создатель не возражал. Тянул и тянул в себя, завивал и завивал кольца, спирали, длинную затейливую вязь, дымчатые тени. Потом всё куда-то поплыло. Возможно, в новую вселенную, мало ли из чего их делают.

Грань мира, предгрозовая туча, полная смертельного дождя…

Создатель не сообщил ничего. Просто его душа дотянулась как-то очень близко. Но не настолько, чтобы бестактно лезть не в своё дело. Женя была убеждена, что, потребуй она оставить свои чувства в покое, всё тут же будет возвращено и пристроено на место. Сколько бы его ни было. Тут все казались такими воспитанными… Хотя, может быть, она чего-то не знает…

Грань мира, заноза в том, что могло бы быть мозгами – когда-то давно.

Создатель отпустил Женины кудрявые печали. Провёл черту, закончил работу. И только тогда послал Жене витиеватое «до свидания» – грустное, прохладное, с искринкой. С размытой надеждой на встречу, с благодарностью невесть за что, с сочувствием, очень похожим на грустную память о красноватой планете древних гор.

Она медленно возвращалась из ниоткуда. Теперь это было привычно, теперь это можно было проделывать хоть по сто раз на дню.

Грань мира, лиловый нарыв…

Она встряхнулась, насколько можно встряхнуть душу и мысли, и принялась медленно проявляться из междумирья.

Неужели Зверь был прав, и она действительно хочет власти? Он был будто совсем рядом, голос его, мягкий и мультяшный, звучал над ухом – ухо уже было – то громче, то тише. Звучал… Женя подумала, убил его Тихоня или только оглушил. И если – то что тогда… Но думала не больше нескольких секунд, потом стало не до того.

Двор больше не был пуст. Стекло растоптали в крошку и вбили в грязь, как сахар в масло. Месиво из камней, стекла и раскисшей глины покрывало и одежду людей, катавшихся клубками, призраками бродивших, метавшихся вокруг дома с голубым фонарём. Женя рассеянно оглядывалась. Под звёздами творилось неладное, но она никак не могла сообразить, что же именно. Потом поняла – драка… Они всё-таки пытались её спасти.

А теперь надо было сориентироваться – но Женя не могла. Стреляли – редко, но и этого было достаточно, чтобы инстинктивно дёрнуться и начать озираться в поисках убежища. Потасовка набирала обороты, как в плохом кино – с палками, пинками, камнями… Туман, такой же рваный и замызганный, как одежда дерущихся, сочился в лес клочьями. Кто-то уже включил фонарик, потом выронил, и он лежал рядом с Женей, светя через разбитое стекло. Орали что-то неразборчивое. Женя вжалась в сырую стену. Это было куда хуже драки в переулке. Было больше людей, больше ненависти, больше злобы, больше желания уязвить побольнее – а лучше – чего там! – убить!

Хрупкая женщина в джинсах и рваной шёлковой рубашке лежала навзничь. Её могли затоптать в любой момент, а она дышала. Женя отчётливо видела, как вздымается её грудь. Пока что через тело прыгали довольно удачно, но это не давало никаких гарантий. Не думая, не рассуждая – просто не могла – Женя поползла к лежащей. Казалось, невелико расстояние, но ползла долго, обдирая колени – колготки приказали долго жить ещё в самом начале. Кто-то больно пнул её в бок – но явно не нарочно, нарочно пнул бы сильнее. Женщина была брюнеткой, бледной, как мел, и всё ещё слабо пахла духами – теми, которые Женя давно мечтала купить, да постоянно не хватало денег. Женя с трудом поднялась, положила её голову к себе на колени и попыталась сообразить, что делать дальше. Лицо с остатками макияжа было таким спокойным, будто она спала. Только не вязались пятна грязи с пятнами от дорогой помады.

Женя поколебалась минутку и поволокла незнакомку в кусты, поглубже, подальше от свалки, только чтобы переждать. Несмотря на худобу, она оказалась тяжёлой. Женя волокла её, как мешок, из последних сил, а злосчастные кусты всё не приближались. Рядом просвистела пуля. Женя пригнулась, закрывая подопечную собой. Полежала, сосчитала до десяти, напомнила себе, что смерти бояться нечего, уняла саму себя – душу, тело молчало, сердце ни разу не сделало лишнего удара – и двинулась дальше, думая, как волочь женщину за шиворот и не задушить – на случай, если откажут руки. Девушке казалось, что они никогда не будут в безопасности. Вечно придётся ползать по прелым листьям, под пулями, каждую секунду ожидая удара в спину.

Потом, когда наконец появилась надежда, что они всё-таки доползут, кто-то рывком поставил Женю на ноги.

– Ты кого спасаешь? – она с трудом узнала голос Вали в этом зверином рычании, с трудом узнала его лицо под слоем грязи и крови. – Она ворота охраняла. Она тебя стерегла…

Он встряхнул тело женщины, как будто она была куклой.

– Ва…ля, – произнесла Женя с трудом, будто только училась говорить, – но она же… Мы…не можем…вот так…вот!

– Ты не жалела других, – криво оскалился Валя. – И тебя они не жалели.

– Жалели, – отозвалась Женя. – Когда валялась в обмороке, меня даже Охотники не обидели.

– Потому что поняли – ты россомаха.

– Валя, лучше скажи всем, что надо проходить границу, как можно чаще границу, – протараторила Женя, с трудом вспоминая, что, собственно, имеет в виду.

– В этом месиве скажешь, – всё ещё тяжело дыша, хмыкнул Валя, – постараюсь. Только её оставлять нельзя. Давай её..куда-нибудь. Хоть в междумирье – договорились, трупы убираем туда. И по голове для верности.

Женя открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент над ними снова засвистело. Они пригнулись, отчаянно лепясь друг к другу, как воробьи на карнизе в мороз.

– Давай, – рыкнул Валя. – Мы всё давно решили, – и с низкого старта рванул куда-то в туман.

Женя глянула на лежащую. Она была совсем безопасна, беспомощна, жалка. Ей нужен был плед, чай, горячий душ, заботливые люди, чтобы растереть виски и привести в себя. Возможно, врач с отвратительной и жуткой капельницей. А она собиралась выкинуть совершенно постороннего человека в междумирье. Человека, у которого ни оскала, ни камня, ни жуткой гримасы.

Грызня затихала, ворочаясь в тёмном лесу, как засыпающий монстр. Становилось всё тише и тише, только иногда в лучах редких фонариков пробегали долговязые густые тени, ломаясь и меняя размеры, а потом ичезали в междумирье. Женя прислонилась к стволу дерева и закуталась в грязное пальто. Она просто не могла убить эту женщину. Даже если оставить её в живых было страшным преступлением. А ведь другие делали это, и делали потому, что Вечер вдохновлял их Жениными рассказами. Женя вспомнила Зверя – так ясно, как будто он снова подошёл и встал рядом. И заговорил о власти и союзе. Женя подавила тошноту. «Нет, – сказала она себе, – нет же!».

Душа женщины была довольно большой, но какой-то половинчатой, как будто от неё случайно отхватили кусок. Она пульсировала одной стороной, как большое искалеченное сердце. Женя поняла, что без тела эта душа никогда не перейдёт за грань.

– Ты ещё возишься? – возник Валя. – Я передал. Ходим. Сколько ещё надо?

– Что вообще происходит? – спросила Женя, дрожа от ночного холода.

– Да что… Убираться отсюда надо. Потрепали мы их, как бы теперь нас не потрепали, – Валя сплюнул. – Полный рот крови, – пожаловался он. – Но потерь у нас немного. Сегодня ночью будет спокойно, я думаю. Давай, не тяни.

– Валь, они же ушли? – спросила Женя.

– Конечно, многие, – Валя вытер лицо рукавом, только сильнее размазывая грязь.

– Тогда давай её тоже оставим, – тихо сказала девушка. – Одной больше, одной меньше. Может быть, она случайно вообще…

– Жень, ты что, – Валя нехорошо прищурился, обходя тело. – Жень, они наших знаешь что… Они Эхо…убили…

– Эхо? – Женя захлебнулась на вдохе и несколько секунд не могла дышать.

– Да, – сказал Валя. – Давай, ты за руки, я за ноги, и быстренько. Вечера искать надо.

Женя подчинилась. Её внутренне передёргивало от мерзости, от будущего убийства, от утихающей драки, от слонявшихся по поляне ошалелых людей. Они нырнули в междумирье и на грани остановились.

– Давай, на раз-два, – сказал Валя.

Его лицо было серым, даже там, где его не тронула грязь.

Женя вздрогнула, как от пощёчины.

– Не могу! – крикнула она, выпуская кисти женщины.

Её тело повисло вниз головой, болтаясь, как тряпичная кукла в руках у неряшливой девочки.

Женя вывалилась из междумирья – наверное, в сотый раз за сутки. Она подумала о том, дошла ли душа Эха или не смогла. Решила, что не могла такая душа пропасть. Вот никогда. Потом крикнула это стенам хибарки, старому забору, ивам…

На поляне стало окончательно тихо. Вечер, собрав вокруг себя двух-трёх россомах, что-то серьёзно говорил. Его рюкзак висел на одной лямке. Валю рвало в кустах. И, видимо, не только его. После драки, как после кутежа, наступало похмелье. Многие сидели или лежали там, где их застало окончание потасовки, не обращая внимания на холод, темноту и влажную землю. Кто-то пытался развести костёр, но только зря тратил спички – сырые дрова не хотели зажигаться, и горе-костровой ругался, на чём свет стоит.

«Они убили Эхо, – вспомнила Женя. – Они убили Эхо». Самое бессмысленное и жестокое, что могло случиться, всё-таки произошло. Всё на свете потеряло смысл. Женя жалела, что вернулась. Она собиралась помочь, повернуть что-то вспять, исправить хотя бы немного, а ввязалась в кровавую драку. Разве они не могли и без неё выбивать друг другу зубы и крошить очки?

Она с трудом встала на четвереньки, потом, опираясь о подвернувшийся пень – в полный рост. Правда, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за кого-то.

– Ты в порядке, Пламечко? – поинтересовался этот кто-то – высокий и немного простуженный.

Женя узнала Тополя не сразу, и даже не по голосу, а по светлому хвосту, в котором кое-где запутались ошмётки мокрых листьев.

– Д-да, – пролепетала она, – то есть…

– Ты молодец, – похвалил Тополь. – Девчонка, а как держалась.

– А ты мне не помог, – процедила Женя.

Ей вдруг стало жаль себя, внутри вяло и желчно заговорила злоба.

– Мне никто не помог, когда этот…

– Так трое на меня, – извиняющимся тоном ответил Тополь. – Тут почти на каждого было…эх… Слышала? Бабулю хоронить будем. Зря она пришла, только из больницы. А ты не сердись, ну никак не могли до тебя добраться.

Женя села на пень и стала ждать. Она не хотела говорить, она говорить почти не могла.

Постепенно усталые, испачканные, израненные россомахи подтягивались к ней. Молча садились кружком, кто-то закуривал, кто-то неуклюже пытался отряхнуть въевшуюся в пальто грязь таким же грязным рукавом. Никто не произносил ни слова, и Женя мысленно благодарила их за это.

– Жена меня убьёт, – сказал Злюка, показывая свою куртку, превращённую в лохмотья.

– Не тебя одного, всех жёны убьют, – успокоил его низкорослый мужчина с пышными усами. – Но лучше пусть родная жена, чем эти… У кого закурить есть?

Ему передали сигарету, точнее, обломок, из которого сыпался табак. Кто-то нашёл зажигалку, и он с наслаждением затянулся. Рука, державшая сигарету, была забинтована грязным носовым платком.

Когда окончательно стемнело, когда высыпали первые звёзды, она вдруг поняла главное.

«Сколько же можно!» – подумала она в отчаянии. Граница в её сознании дрогнула, как земля под ногами – больно и жутко. Жене показалось, что граница наливается лиловым, затапливая всё, как разбухающий нарыв.

Граница трещала по швам. На живых и мёртвых наползал вполне ощутимый конец света, но они не чувствовали ничего.

– Мы забыли. Нам ходить надо, а мы сидим, – крикнуть не получилось.

Она сосредоточилась, напомнила себе забытое, и вскоре получилось даже заорать.

– Ходить! Ходить, иначе кранты нам!

Попыталась вспомнить, что такое кранты. Память становилась очень избирательной, что-то помнишь, что-то отшибает напрочь. Возможно, мешал надетый для виду кокон. Скорее всего, он.

– Мы же уже, – сказал Валя.

– Мало!

Думать было некогда. Тормошить, кричать, доказывать!

Сначала смотрели недоумённо, потом возмущались, потом начали нехотя подниматься. Она нашла Вечера, заставив себя сосредоточиться на его лице. Уговорить, только бы уговорить… Слова текли, не застревая, только иногда Женя ловила себя на том, какие они неживые. Мёртвая вода. Значит, нужно было уговаривать мёртвыми словами, усталыми и вялыми, раз других нет. Ничего, она сможет.

Он согласился. Как и после какого довода – Женя не запомнила, не хотела отвлекаться на это. Они ходили и говорили теперь вдвоём. Два потока мёртвой воды, потом три. Река. Море. Грань набухала, и нужно было бороться с ней. Мёртвой водой лечить, если живой не осталось.

Туда-сюда, маяться, как маятник, ввинчиваться в тугое противное месиво, вдруг ставшее неподатливым и ледяным. Междумирье отпускало неохотно, чмокая в полуоглушённые уши, как грязь или желе, только куда громче. Они бежали, летели, рвались, ловили там отголосок света и болезненно смещённой в красную сторону радуги, там – чуть-чуть ночного озноба. Притуплённые усталостью нервы уже почти не реагировали, даже стоило труда вспомнить, зачем, собственно, надо так жестоко метаться, когда хочется присесть и задремать, привалившись к шершавому стволу. Плевать на холод и влагу, только бы спать.

Женя знала, что они чувствуют всё это, когда идут за ней. Она и сама еле осознавала, что происходит. Ей навстречу текло лиловое, взбухало виноградинами, лопавшимися и снова появлявшимися, лихорадочно вспыхивало красным. Россомахи прошивали его собой, быстро, но – недостаточно. Ведь во всём мире оборотней было куда больше, и они ничего не знали об этом. А теперь вдруг жалкая горстка решила совершить то, что должны бы делать многие и многие. За вечер, за считанные часы до катастрофы.

Женя не могла думать об их усталости, об их боли, об их тревоге. Они потеряли лица и имена, стали безликими огоньками, белыми иглами, невидимыми нитками. Иглы должны шить быстро, быстро, ещё быстрее… Если не могут, надо помочь, надо заставить, уговорить, тащить за собой. Неважно, что ей тоже больно и страшно, она должна быть сильнее и быстрее всех, и ещё говорить, говорить…

Ночь текла к середине. Красноватая в преддверии ветреной погоды луна надкусанной вишней катилась над кронами, заспанным глазом наблюдала за ними, мельтешащими в грязном дворе.

Иногда россомахи останавливались – они казались сейчас все на одно лицо, как фигурки на шахматной доске, и Женя чувствовала себя виноватой. Они смотрели одинаковыми глазами, измученными и ждущими. Ждущими, что она скажет: «Хватит! Всё уже в порядке!». Но Женя не говорила.

Никто не жаловался, но все ждали.

Даже ночь вокруг задышала тяжело и часто, как запыхавшийся оборотень.

А лиловое всё не утихало. Всё мало ему было сил и стараний, всё мало людской усталости. Оно глотало силу и запал, оставляя взамен тупую ноющую усталость, как преждевременное одряхление. Не пошевелиться без боли, не подумать без скрипа. Люди-россомахи один за другим превращались в несмазанные старинные телеги, натужно скрежещущие из реальности в реальность, из мира в междумирье, и назад, и назад. Маятник тяжелел и замирал постепенно.

А Женя уговаривала, Женя гнала, Женя постепенно вызывала ненависть – и всё же её слушались, почти все, кроме нескольких, повалившихся на расстеленные куртки или просто на землю и закрывших глаза. Этих уже было не поднять ничем, ни словом, ни делом, ни даже страхом.

Потом, на подходе третьего или десятого дыхания, вдруг стало ясно, что запредельное поддаётся. Понемногу, сначала незаметно, потом всё явственнее и явственнее лиловое бурление утихало. Размытые каракатичные облака пробивающегося междумирья втянулись и постепенно исчезли. Грань медленно приобретала относительно нормальный вид. По крайней мере, ничто больше не грозило рухнуть на головы, крыши, орбиты, сметая всё и всё уничтожая. Это понимала одна Женя, но они верили её сбивчивым объяснениям – те, кто был ещё в силах слушать. Остальным просто передавалось её настроение – крохотная капелька силы, которая уже ничего не изменит, когда они упадут и забудутся, но пока так нужна…

– Родные, родные мои, – шептала Женя, и самой себе не веря, не веря – и теперь уже зная, что они почти победили.

Сгладилось – не до конца, конечно, но хотя бы так, чтобы не рухнуть на головы, чтобы продержаться, пока они придумают что-то ещё, пока они будут в силах придумать.

Граница мира утихала. Трещинки зарубцовывались. Конец света немного откладывался по техническим причинам.

Они устояли, они были живы, они могли теперь пойти и немного отдохнуть. А потом – снова за работу. Женя точно знала, что это не в последний раз. Никто даже не почувствовал опасности, нависавшей над миром людей в течение последних дней. Россомахи сделали своё дело – те, кто был ещё пригоден.

– Ну что, как там? – спросил Вечер, подходя.

– Там…порядок. Пока, – ответила Женя. – Надо будет поддерживать. Некому, кроме нас.

– Ясно, – кивнул Вечер. – Тогда давайте разбредаться. Тел не оставлять. Раненых подобрать. И по домам.

– Вы сегодня знаете что, – сказала Женя. – Вы сегодня всё спасли! Всё-всё на свете. Понимаете?

Никто не стал уточнять, но все смеялись – то ли радостно, то ли от облегчения. Появился бледный, с лёгкой прозеленью Валя и пробрался к ней поближе. Граница была цела, и это значило, что теперь у них с Женей есть немного времени. Женя не стала думать о том, сколько именно. Она решила, что подумает об этом позже. Междумирье пока не гнало в шею, и создатель умолк.

– Пора, – сказал Вечер.

Россомахи поднимались с мест и растворялись в темноте, как призраки. Скоро поле боя опустело. Снова пошёл дождь, смывая все следы.

И только тут, только теперь, когда затих шум, когда беда замолкла, притворно щуря недрёманые глаза, Женя вдруг поняла, что никакого возвращения, никакого продолжения, никакого будущего на Земле у неё больше нет. Мир был тускл, чувства утихли, и Валя был только воспоминанием, только тенью того, кем он надеялся быть для неё. Остаться – значило обмануть и его, и себя. Значило – убить и предать всё, что было. Пришло время окончательно уйти. Женя вдруг вспомнила старые качели во дворе дома, где они раньше жили – с мамой, с папой, с настоящим детством. Она любила их по-прежнему, и вернуться в тот дом не составляло труда, вот только не уместиться взрослому на сиденье с подлокотниками. На таком шикарном сиденье, и тогда облупившемся, но вполне пригодном на роль кресла в космическом корабле, на роль трона принцессы, на роль капитанского мостика в шторм. «Отдать концы! Есть, капитан! Двигатели! Включены! К Веге – полный вперёд!». Глупо и слишком грустно лететь к Веге с подлокотниками, врезающимися в бёдра, и уже никогда не забудешь, что прохожие пялятся на тебя, странненькую деваху, пихающую пышные телеса в детскую качельку. А значит – Вега больше не для тебя.

Валя не был старыми качелями, но и из него Женя уже выросла. Она любила – теперь куда сильнее, чем до смерти. Тогда это была игра, тогда разве она могла действительно любить? Но никакого дома, никаких детей, никакой стиральной машины у них теперь не будет. Она больше не кокон, ей ничего не нужно… Или нужно?

Фонари сонно теплились, как будто часто моргали усталые глаза или дышали непрогоревшие угли в потухшем костре. Наблюдали, не ложились спать, ждали, что же они решат, Валя и Женя. Они не спеша вращали на себя Землю, двигали её ногами, и тяжёлый неровный шар нехотя катился, выстилая асфальт под тупорылые осенние ботинки – последний писк уже неинтересной моды. Валя теперь был настоящим – без дурацких несмешных шуток, без попыток выделиться «типа из толпы». Просто усталый человек, немного грустный, очень влюблённый, опустошённый тяжёлой грязной работой, тихо ждущий ответа. А у неё теперь нет ничего настоящего, кроме воспоминаний. Тело-призрак, которому не нужно ни спать, ни есть, учёба, которая теперь ничего не даст, потому что ни жить, ни работать по специальности Женя не будет. Имя, которым когда-то звали кокон с душой, и которое теперь всё больше отдаляется от бывшей владелицы, становясь бледным отголоском. Только чувства настоящие, только мысли. Любовь – настоящая. Как память о красной планете… Женя подумала, что однажды обязательно создаст красную в память о голубой. А Валя никогда не услышит её мысли, никогда на них не отзовётся. Хотя нет – когда-нибудь услышит. Когда станет таким, как она. Жене хотелось думать, что это обязательно будет – и очень хотелось верить, что нескоро. По его меркам нескоро. Пусть он проживёт долго и интересно. Он ведь так любит жить.

Жене хотелось, чтобы Валя заметил это. По щекам потекла роса– солёная, мокрая, быстро холодеющая на ветру. Просьба о помощи. О руке, протянутой через провал, над которым никогда не сомкнуться самым горячим пальцам.

– Ты плачешь? – прошептал Валя.

Он всё таки протянул через эту пропасть грязную руку, чтобы вытереть Женины слёзы, вспомнил, что грязная, отдёрнул. Пропасть стала шире. Женя явственно услышала холодный равнодушный треск – ледоход, её личный конец света надвигался издалека, оглушая гулом, обезоруживая ледяным дыханием.

Чёрт побери, создатели других миров никогда не разрешают подобного! Никому не дозволено воскресать, это бесполезно. Новорожденным не позволяют возвращаться, пока они сами не поймут, что не нуждаются в этом. Ей позволили. Ей дали такую возможность. Она любит Валю, она его в самом деле любит. Любовь… Тонкая серебристая ниточка, которая жива, несмотря ни на что. Почему нельзя попробовать? Почему не послать всё нафиг, в междумирье, далеко-далеко – и не остаться. Раз у неё вечность, что такое одна жизнь? Она всё отработает, она всё вернёт. Потом.

Дрожа, Женя взяла Валину чернючую ладонь. Краденое вкуснее. Глупости кажутся такими умными – поначалу.

Шёл первый снег и таял, не долетая до земли.

Глава 22. Начало.

– Мы нашли девушку, которую укусил Пятнистый, – безо всяких предисловий сообщил Вечер. – Хотя, может, и не он, но по описаниям похожа. Она…хм…невменяема. Боюсь, за редким исключением, те, кто выжил, будут такими же. Все самые ужасные вещи, к сожалению, делаются именно тогда, когда кто-то хочет сделать жизнь лучше. И думает, что знает, как именно.

– Они не хотят лучше. Они хотят власти, – мрачно пробубнила Женя.

С утра их опять морозило – всех, кроме неё – чёртово привидение с мотором.

– Это как-то связано с душой, – предположила девушка. – Я так поняла, душу можно вынашивать только определённому телу… Она и в обычных людях не всегда вынашивается как следует.

– А моя выносится? – спросил Тополь, заглядывая Жене в глаза.

– Не скажу, – отрезала Женя. – Не проси даже. Пожалуйста, я правда не хочу никому говорить.

– Но ты знаешь? – умоляющим тоном протянул Тополь.

– Я ничего не скажу, – Женя отвернулась.

– Отстань от Пламечка, – прошипел Валя. – Она тебе не бюро прогнозов.

– Перестаньте, – строго сказал Вечер. – К делу. Некоторый успех у нас наметился. Они теперь понимают, что голыми руками нас не возьмёшь, но нужно продолжать сейчас, пока воспоминания свежи. И пока они раны не зализали. Давай, Странник, набирай.

Валя поудобнее пристроил ноутбук на коленях и приготовился писать.

– Значит так, – начал Вечер, – значит, так. Большой Сбор клана Россомахи постановляет: выразить недоверие главе клана Манускрипту. Сместить Манускрипта с занимаемого поста. Обязать Манускрипта передать списки и прочие документы и ценности клана избранному новым Большим Сбором главе клана. Политика Братства и так называемая инициативная группа «Свободные Охотники» объявляется вне закона и призывается к добровольному прекращению деятельности. Если инициативная группа «Свободные Охотники» не захочет следовать призыву Большого Сбора, клан Россомахи будет преследовать членов группы всеми доступными средствами вплоть до силы оружия. Приказ главы клана относительно обязательной инициации россомах в рамках Политики Братства объявляется недействительным. Подпись: Большой Сбор.

Валя поставил последнюю точку.

– Теперь распечатать в достаточном количестве и распространить, – решил Вечер. – Пусть все знают. И выборы назначим так быстро, как только сможем. Новому главе клана придётся поработать за троих.

– Вечер, ну не прибедняйся, – отмахнулся Валя. – Ты же знаешь, кто будет новым главой.

– Понятия не имею, – пожал плечами Вечер. – Очень надеюсь, что…

– Лааадно тебе, – сказал Валя, закрывая ноутбук. – Прямо там уж.

– Хорошо, – перебил его Вечер. – А нам нужно будет навестить Манускрипта. С этим приказом. Кто со мной?

На месте Манускрипта не оказалось. Верочка, на этот раз щеголявшая в сиреневом платье с оборками, пробасила, что не видела Пал Палыча уже несколько дней и беспокоится. Адрес дать отказалась.

С трудом разыскав Манускриптовы координаты окольными путями, они отправились к бывшему главе клана домой. Лифт в старом доме не работал, пришлось подниматься на десятый этаж пешком, но, хотя после вчерашнего у всех болели мышцы, это никого не остановило. Они предпочитали не показывать вида и не вспоминать о том, что именно повлекло за собой их недомогания. Не стыдились, просто ничего радостного вспомнить не могли.

Вечер терзал звонок с полчаса, прежде чем они поняли, что им никто не откроет. Хлипкую дверь высадил плечом всё тот же Тополь. Манускрипт обходился только одним замком, и довольно старым – красть в двухкомнатной квартирке было совершенно нечего. Одну стену большой комнаты занимали всевозможные почётные грамоты – и с тех времён, когда Манускрипт учился в школе, и довольно недавние, включая сертификат лучшего родителя средней школы номер двадцать. В его квартире не было игрушек, не было женских вещей, зато фотографии круглой мордашки с ямочками на щеках смотрели со всех стен, полок и столов. Судя по тому, что Манускрипт жил один, в довольно холостяцкой обстановке, он был воскресным папой. Книги занимали все остальные стены, от пола до потолка громоздились разнокалиберные полки. Даже на кухне одна этажерка была отдана под книги. Куда Манускрипт складывал свои многочисленные и разнообразные галстуки, оставалось загадкой.

– Кант, Ницше, Гегель, Жан Поль Сартр, – читал Вечер, водя пальцем по корешкам. – Андерсен, «Сказки и истории»… «Голый король», надо же…

Хозяина они нашли только перед уходом, когда, разочаровавшись, для очистки совести заглянули в ванную. Он лежал в ванне, согнувшись в три погибели, связанный, с заклеенным ртом, и, кажется, уже не дышал. Впрочем, почему «кажется»? Он и вправду…

Они всё-таки попытались – извлекли главу клана на свет, уложили на диван, брызгали в лицо водой, пытались привести в чувство, делать искусственное дыхание… Валя вызвал «скорую». «Скорая» не спешила. А когда приехала, то врачи только осмотрели тело и сразу занялись составлением бумажек. Безнадёжно.

Они уходили деловито и быстро. Как будто куда-то торопились. Просто никому не хотелось признаваться, что он пока не придумал, что делать дальше. И что даже придумывать-то не хочется. Вот ни капли.

– Слушайте, – сказала Женя, и они все одновременно притормозили.

Остановились в сиротливо-жёлтом облетающем сквере. Встали в круг, и круг этот был немножко спасательным.

– Слушайте, – повторила Женя, – нам надо чаще ходить туда. Надо, чтобы все ходили. Иначе не стоит ни с кем воевать, если не станет мира.

– Тяжёлое дело, – проворчал Вечер. – Когда работать, ума не приложу. Хоть спонсора ищи.

Ворчал он больше для виду. Настоящих возражений ни у кого не было. Да им и не хотелось их искать. Это были те слова, которых подсознательно ждал каждый – что в мире есть какое-то дело, которое никак не обойдётся лично без него. И что если не он – то некому, и всё рухнет, провалится, испарится.

– Надо как-то народ просвещать, – сказал Злюка. – Чтобы наши все понимали. И ещё контакты надо…как бы с другими.

– Надо, – кивнул Вечер, – я вот уже прикидываю.

Они пошли дальше, тесной толпой. Говорили о междумирье, о том, что они справятся и обязательно всё смогут. Женя молчала. Она была не уверена, справится ли сама – со своими бедами, в которых некому помочь.

Она ещё не решила, как ей быть. Они – избавились от сомнений. Тот, кого полная Луна зовёт на бой с серыми тенями, крепко влип. Но у него очень важная работа, и это может спасти от самого себя.

– Это позволит нам на некоторое время быть уверенными, что смерти нет, – сказал Вечер, когда они дошли до его дома. – Главное – ничего не бояться.

– А я и не боюсь, – улыбнулся Валя. – Чего бояться, раз всё понятно?

– Вот и хорошо, – улыбнулся Вечер. – Тогда давайте назначим ещё один Большой Сбор и поговорим со всеми. Надо, чтобы россомахи знали, что им грозит. Готовься толкать речь, Пламечко.

Они уже привыкли, что обязательно надо что-то сделать вместе. Хоть пива выпить. Злюка и Валя пошли к киоску. Они заслужили небольшой отдых, кратковременный и скоротечный, как листопад. Женя не знала, что заслужила она. Во вселенной больше не осталось никого, кто мог бы это объяснить. Она объясняла сама себе – но не была уверена, что объясняет правду.

…– И как мне теперь быть? – спросила Охотница с красными прядями в волосах.

Та, у которой Женя валялась в обмороке на салатном диване…

– Ну, может, попробуешь остановиться? – пожал плечами Валя.

– А если ты врёшь? – она смотрела на Женю то ли со злостью, то ли со страхом, то ли с мольбой, но Женя уже привыкла и к тому, и к другому, и к третьему. – Какие у меня гарантии?

– Никаких, – Женя пожала плечами и с недовольным видом уставилась в небо.

Надвигался дождь. Всё затянуло сизой пеленой. Жёлтые кроны горели вспышками. Валя вертел в руке бутылку пива и старательно делал вид, что не хочет ляпнуть какую-нибудь гадость.

– А Тихоня ведь ещё свяжется с нами, – сказала Охотница. – И Зверь свяжется.

– Я не уверена, что он жив, – сказала Женя. – Но может быть. А вы хотите, чтобы они продолжали? Вы готовы рисковать?

Охотница молчала.

– Вы же зачем-то ко мне подошли, – добавила Женя. – Если вам всё равно, то зачем?

Теперь настала очередь собеседницы пожимать плечами и молчать.

– Да вы все теперь не знаете, что делать, – хмыкнул Валя, поддевая ботинком пустую жестянку.

Жестянка с грохотом покатилась, а потом застряла в выбоине.

– И мы же не скрываем, в чём дело. Хотите не верить – не верьте. Потом поверите, да поздно будет.

– Мы и сами можем собраться, без них, – отрезала Охотница. – Мы не такие несчастные, как вам кажется. Тихоня найдётся, надо только искать. Вы его сын, вы знаете, какой он.

– О дааа, – протянул Валя, – я хорошо знаю. Ищите. Что ж вы к нам-то пришли?

– Потому что мы беспокоимся.

– Правильно делаете, – сказала Женя. – Ну, всего хорошего тогда. Как надумаете, скажете. Мы ведь все здесь. Типа на посту.

– Ага, и вы про это помните, – вставил Валя. – Мы ведь никуда не делись.

– Мы хотели на всякий случай узнать об условиях.

– Условиях чего? – спросила Женя, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Условиях перемирия.

– Очень просто. Перестаньте кусаться и не мешайте нам.

– Не так просто, как вам кажется.

Женя повернулась к ней. Посмотрела в глаза. Улыбнулась.

– Ничего на свете не просто. Но если вы только захотите, то можете попытаться. Я знаю, что вы не верите мне до конца. Но если бы вы совсем не верили, вы не были бы россомахой.

– Пламечко, – сказал Валя – и замолчал.

– А? – Женя всё ещё думала об уходе, о междумирье, о создателе, о смерти – о миллионе вещей, важных, как воздух, и услышала его, как с другого края Вселенной – кстати, а есть ли у неё края?

Он прислонился к стене и притих. Женя проводила взглядом силуэт Охотницы, пока та не исчезла за углом. Потом снова обернулась к Вале.

– Стена сырая, – сказала она, – почки.

– К чёрту почки, – отозвался Валя, но от стены всё же отлип.

Они замолчали на этот раз оба.

– Пламечко, слушай, давай завтра в кино, а? – предложил Валя, и Женя вдруг ошеломляюще ясно поняла, что он хотел сказать совсем не это.

– Кино? – переспросила она, просто чтобы выдавить хоть слово.

– Кино, – почти крикнул Валя, – мороженое. Вечерний сеанс! Пламечко, так нельзя. Давай встречаться, как белые люди. Что это такое – вечно вокруг вертятся…

Он не договорил, кто именно, но девушке было нечего возразить – действительно вертелись. Она почти задохнулась от мысли, что если отрезвить его, то только сейчас.

– Валь, ты правда …, – она задумалась, подбирая слово поотвратнее, – некрофил или прикидываешься? – это надо было сказать как можно грубее.

И покраснела. «Женя, где ты нахваталась этих пошлостей?» – осведомилась бы мама. Мама была права, тысячу, тысячу, миллион раз! Мамочка – её ведь не прогонишь даже такой гадостью, она всё равно будет ждать и сходить с ума, не замёрзла ли ты там, в междумирье…

– Чего? – спросил Валя, изумлённо опустив руки.

– Того, – сглотнув слёзы, ответила Женя. – Ты не знаешь, что я умерла? Сдохла, сдохла, остыла!.. Мне, наверное, надо уйти…вернуться…туда… А тебе нужна живая девушка…и не такая жирная.

У неё неудержимо щипало в носу, и, к своему удивлению, она больше не могла сдерживаться и управлять этим, как будто её тело было чужим плеером, взятым «на послушать». Надетый для виду кокон вышел из повиновения. Он хотел рыдать и собирался предаться этому занятию – или душа тоже хотела и могла плакать?

– Значит, вот так? – с прищуром осведомился Валя. – Вот так? Может, просто я уже не гожусь? После всего… Может… Может, создатель оказался клёвым вроде Джонни Деппа?

– Ты идиот, – перебила Женя.

– Я идиот, – бесцветным голосом повторил Валя. – А может, тебе просто нужен мёртвый парень? Ну, тоже мёртвый, как ты? – тихо сказал он.

Спокойным таким голосом, даже более спокойным, чем про кино и мороженое.

– Ты скажи, только честно.

– Валя, – Женя лихорадочно искала какое-то слово – не лживое и не жестокое.

Но всё вокруг было жестоким и лживым. И зыбким, как бред, как Междумирье.

– Пламечко, – почти весело предупредил Валя, – я псих, я оболтус и я эльф. Я тебя и там не оставлю.

– Валь, не вздумай, – прошипела Женя.

– А чего тут думать? – пожал плечами Валя. – Есть чем рисковать. Ты довольно живая для дохлой. Если ты можешь, я тоже смогу. И будем на равных.

Женя пошатнулась. Села на скамейку. И разревелась, всхлипывая и сморкаясь в скомканный носовой платок – бумажный, невесть как завалявшийся в кармане куртки. Земля бешено кружилась вокруг неё, кружился Валя, кружились холодные стены и медово-жёлтые окна, кружился ущербный месяц, распадаясь на ряды и ряды месяцев над рядами и рядами голых тополей.

Потом Валя сел рядом, обнял её и перестал кружиться. Женя зажмурилась, ничего не соображая от бешеного кружения, от тяжёлого дыхания Междумирья, от промозглого ветра, от застилающих тополя и месяцы слёз. И всё-таки по мере того, как слёзы высыхали, набегали и заканчивались, становилось как будто легче, а Валя всё прижимал её к себе и молчал.

Глава 1. Шашлычок на природке. 1

Глава 2. Манускрипт и Странник. 11

Глава 3. Большой сбор. 17

Глава 4. Полнолуние. 31

Глава 5. Холодный понедельник. 51

Глава 6. На страже. 71

Глава 7. Новые обстоятельства. 84

Глава 8. Слово против слова. 99

Глава 9. Клятва на крови. 107

Глава 10. Ручеёк. 134

Глава 11. День рождения. 143

Глава 12. Озноб. 161

Глава 13. Или, или. 170

Глава 14. Приготовления. 184

Глава 15. Лицом к лицу. 192

Глава 16. Россомахи. 208

Глава 17. В тартарары. 216

Глава 18. Междумирье. 222

Глава 19. Посмертие. 229

Глава 20. Зверь. 249

Глава 21. Лиловый закат. 269

Глава 22. Начало. 281

Сторінка з
  • Никитин Роман Владимирович
    0.0

    Юлия, это сознательно в слове “росомаха” появилось второе “с”?

    Я интересуюсь, поскольку еще не успел прочитать все, но по уже прочитанному вижу, что с грамотностью у автора все в порядке.

  • Ивакура Лэйн SEL
    0.0

    Когтистый такой)

  • Баткилина Юлия
    0.0

    Боюсь, это моя ошибка, которую я никак не соберусь исправить. Дело в том, что когда писался этот роман, я совершенно точно встречала два разных словарных варианта написания этого слова, и вот с двумя “с” почему-то запал мне в память. А сейчас проверяю - нет такого. Так что простите.

Будь ласка, увійдіть (або зареєстуйтесь) щоб залишити коментар