Глава 1. Баронет

Каноническая история о злоключениях молодого провинциального аристократа в пригороде Столицы. Вы уже помните, чем для гасконца обернулся скандал в Менге? А вот мсье Густав фор Блауберг явно не помнил, потому и почти в деталях повторил весмьа сомнительный, если поглядеть, "подвиг".

 

Молодой человек, въехавший на площадь провинциального городка, был настолько чужд местным порядкам и моде, что поначалу на него даже никто не обращал внимания, как на что-то крайне маловероятное и потому несуществующее. Но чем дольше он пребывал на залитом солнцем пустыре, где сходились три главные улицы города, тем больше внимания он обретал от окружающих. Особенно, когда большинство из них поняли, что молодой человек – настоящий аристократ. Об этом недвусмысленно напоминал огромный даже на вид древний клинок, из-за свой длины притороченный не как обычно на поясном подвесе, а за спиной молодого человека. Впрочем, о клинке будет отдельный рассказ, вернемся же к нашему аристократу.

Так вот, на площадь городка Мельди, расположенного в девяти с небольшим лигах[1] от столицы, выехал совсем еще юный молодой человек с суровым, как ему, наверное, казалось выражением лица. Впрочем, всякий, кто имел смелость оценить это лицо, тотчас приходил к мнению, что хозяин оного – неуверенный в себе младший сын провинциального графа, влачащего довольно жалкое существование где-нибудь на юго-восточных границах Империи. Столь точная географическая принадлежность нашего аристократа также не требовала особой наблюдательности: пронзительно светлые, в соломенный отлив волосы, высокий рост и некоторая природная неуклюжесть в седле выдавали в нем жителя Остерейха[2] со всей очевидностью. Обладатели зоркого взгляда могли заметить гарду клинка в форме двойной конской головы – и если бы хоть кто-то из наблюдателей имел познания в геральдике, то определил бы владельца древнего оружия с точностью до родового колена.

Увы, на площади не было не то, чтобы знатоков геральдики, но даже и тех, кто знал, зачем она, геральдика, вообще нужна. По нынешним временам единственный герб, достойный полоскаться на императорских стягах, принадлежал роду Великого Людовика и не мог быть унижен соседством с какими-либо еще.

Итак, наш герой выехал на площадь, никем не узнанный, и более того, никем не привеченный. Надо сказать, в душе молодого человека от того было великое смятение, ибо свое прибытие в сердце Империи юный аристократ представлял себе совсем иначе. Он не вполне отдавал себе отчет в том, как именно должны были бы его встречать в Мельди, поэтому показное равнодушие немногочисленных горожан заставило молодого человека несколько смутиться, а потому сделать лицо еще более непроницаемым, позу в седле – уверенной, взгляд из под низко опущенных бровей спокойным и излучающим едва ли не скуку.

К превеликому сожалению молодого человека, его текущее окружение меньше всего соответствовало выдающейся осанке и прочим усилиям по приданию солидности. Стыдно сказать, на самого героя Остерейха почти никто и не смотрел, ибо взгляды присутствующих были устремлены на… с позволения сказать, на транспортное средство нашего героя.

О, вот об этом необходимо рассказать подробнее, дабы читатель сполна ощутил все своеобразие и прелесть картины, развернувшейся в погожий летний день 1625-го года от Рождества Христова в городке Мельди на северо-восточной окраине агломерации Парижа.

Под благородным седалищем нашего путешественника медленно ступал изрядной дивности скакун, коих в пределах Империи не помнили, пожалуй, со времен войны за Бретонское наследство. Это был когда-то крутобокий, с могучими заросшими шерстью ногами и крепкими бабками конь. Ныне от былого великолепия осталась только заметная шерстистость на ногах, а на суставах к тому же изрядно вылинявшая. Массивный круп, в былые годы способный уместить троих рослых седоков, сейчас прогнулся и сдулся, бока скакуна ввалились, обозначив ребра точнее, чем смог бы нарисовать на конском туловище самый мастеровитый коновал. Кроме того – и это приковывало взгляды прохожих – скакун нашего молодого аристократа имел отличительную особенность, которая не могла остаться незамеченной. Вернее, даже две. Первая, не присущая другим представителям лошадиного племени, заключалась в удивительном ярко-желтом цвете шкуры (в местах особой облезлости – светло-желтой). Но она, право слово, меркла в сиянии другой особенности, совсем уж чуждой для животных этого вида. Дело в том, что у коня нашего аристократа было натуральным образом две головы. Самые что ни на есть лошадиные головы, умеренно средних размеров, с тщательно начесанными на морду желтыми прядками челок. И на правой, и на левой головах зачес был в одну сторону. Это придавало коню еще более диковинный облик мифической химеры с телом лошади и двумя правыми головами… опять же лошади. Но все равно в глазах окружающих это была настоящая химера.

Только очень наблюдательный зритель смог бы провести параллель между родовой принадлежностью нашего аристократа, формы гарды его клинка и, наконец, диковиной анатомической особенностью желтого скакуна. И на основе этих наблюдений сделать вывод о личности нашего героя. Но, как мы уже знаем, настолько эрудированных и внимательных глаз на площади Мельди в тот день не было, поэтому молодой человек по-прежнему оставался инкогнито.

Ему, разумеется, не льстил факт очевидно большего интереса к его коню, чем к нему самому, но ничего поделать с этим наш аристократ не мог. Все, что ему оставалось, это якобы невзначай поглубже надвинуть на глаза короткополую шляпу с восхитительным искусственным пером, чья неестественность не раз и не два служила поводом для толпы ехидно поинтересоваться происхождением сего украшения. Однако владелец шляпы давно уже научился не обращать внимания на выпады простолюдинов.

Впрочем, насчет отсутствия внимательных глаз мы ошиблись. Был один человек, в спешке окинувший взором гостиничную площадь с кусочком улицы, по которой двигался молодой аристократ. Заприметив удивительного трехголового кентавра, статный, средних лет мужчина в бордовом камзоле удивленно крякнул и даже по рассеянности тронул старый шрам, пересекающий правую часть лица от глаза до уха. Но у зрителя в бордовом было очень много дел, поэтому он лишь отметил у себя в памяти занятный факт, мигом проделал кое-какие умозаключения и накрепко запер их внутри себя, ни с кем так и не поделившись. Как мы уже заметили, наш наблюдатель спешил, и ему было не до провинциальных виалошадей необычной конфигурации.

Между тем, наш молодой аристократ, ошибочно опознанный как сын разорившегося графа (на самом деле он был отпрыском разорившегося барона, что в некоторой мере делало ему льстило, поскольку совсем не так обидно выглядеть графом, являясь бароном, чем наоборот), миновал центр площади и остановил своего удивительного коня напротив вывески ближайшего – и, заметим, единственного в Мельди – трактира. По летней жаре мальчика-прислужника пришлось ждать почти минуту, и все это время молодой Густав фон Блауберг (а именно так звали нашего героя) в нетерпении постукивал стеком по голенищу сапога – порядком стоптанного и запыленного, но все еще в хорошем состоянии и вполне достойного своего владельца.

Наконец, подбежал служка, подобрал брошенные поводья и, не спуская удивленного взгляда на обе головы скакуна, отвел лошадь в прохладу конюшенного навеса. Стоящие там две одинаковые, словно близнецы, курьерских кобылы при виде двухголового чудовища испуганно захрипели и дернулись в сторону. К их сожалению, привязь была крепкой, и отскочить от желтой химеры на другую сторону площади не получилось. Однако к вящему восторгу пары лошадок, конь нашего героя не обратил в сторону длинноногих (курьерские же!) кобыл никакого внимания.

– Багаж, мсье? – поинтересовался мальчик-служка у приезжего гостя, приматывая вторую пару поводьев к столбу навеса.

– Две походные сумки, гарсон, – с заметным германским акцентом ответил баронет фон Блауберг, доставая из-за отворота рукава сомнительной свежести платок и промакивая им лоб. – И не забудь заправить моего коня в обе головы!

– Как скажете, мсье, – мальчик настороженно глянул на желтую химеру. – Вам овечью или коровью? У нас хорошие овечки, мсье, рекомендую. Насыщенность, почитайте, почти как у коров где-нибудь… в пригороде.

Мальчик, по всей видимости, хотел сказать «где-нибудь в провинции», но вовремя осекся, оценив совсем не столичный, и даже более того – очевидно не франкский облик странного гостя.

Здесь надо взять небольшую паузу, чтобы читатель смог самолично убедиться, почему так много внимания в этом повествовании уделяется облику нашего героя.

Дело в том, что Густав фон Блауберг, как уже было замечено, не являлся коренным парижанином, и более того, даже не был жителем франкоязычного центра Империи. Родился молодой человек чуть более восемнадцати лет назад далеко на востоке, в княжестве Грац на самой юго-восточной границе с кочевыми племенами придунайских равнин. Он получил хорошее образование и легко мог поддержать разговор на любом из трех общеупотребительных в Империи наречий, но наряду с образованием молодой человек получил и достойное воспитание, которое гласило: «где бы ты ни был, всегда гордись своими корнями, оставаясь уважительным и к происхождению других».

По этой причине наш аристократ и не подумал переодеваться по чужим обычаям, носил короткополую шляпу вместо широкополой, в меру узкие порты заместо широченных, перешитых вышивкой штанов франкской знати, а жакет его в полном пренебрежении к местной моде был абсолютно однотонным и без нарочитого пафоса во внешней отделке. Сорочка с большими отворотами манжет оставалась единственным послаблением перед местными обычаями, да и то скорее вынужденным: других тут не продавали, а свою собственную он изорвал еще две недели назад. Пришлось перевязывать попавшего в беду каталонского священника-ортодокса – бедняга нарвался на стаю летучих собак и лишь чудом остался жив. Про сапоги нашего героя мы уже сказали, осталось лишь отметить широкий пояс с пряжкой в виде все тех же двух лошадиных голов и скромную, но вполне достойную полного барона перевязь, на спинном креплении которое болтался огромный клинок, который на родине фон Блаубергов назвали бы полным райтшвертом, где-нибудь в предгорьях Альп именовали бы просто мечом, ну а здесь, в центре Империи по новомодной традиции нарекли бы кавалерийской шпагой. С той, правда, поправкой, что такой длины и, главное, ширины клинков никто и никогда не видел в регулярной армии.

Но вернемся к обмундированию нашего героя и заметим, что поводья он держал голыми руками, ибо перчаток не признавал. Скромен был молодой человек и в другом: из всех украшений носил только фамильный аметистовый перстень и нательный крестик. Впрочем, последнее Густав не афишировал по понятной причине: восток Империи, в отличие от центральной части государства, все еще «прозябал» в ортодоксальной католической вере.

– Что-то не очень я доверяю этим блеющим кудряшкам, – нерешительно произнес Густав насчет овечьей заправки для лошади.

– Ваша воля, – мальчик склонил голову. – Но чтоб мне прямо сейчас обескровиться, у нас лучшая овечья заправка по эту сторону Ла-Манша.

– Хорошо, гарсон, уговорил, – молодой человек как бы нерешительно кивнул. – Пожалуй, попробуем ваших овечек, раз уж они так хороши. Ты как думаешь, Бисипталь[3]?

Конь на этот счет вообще ничего не думал. Будучи оставленным в покое, он тут же склонил обе головы долу и быстро погружался в свойственную только лошадям (хоть обычным, хоть сконструированным) дрему.

Что касается заправки лошади, то сбережений Густава с трудом хватало даже на заправку одной головы его Росинанта. Причем даже не овечьей, а какой-нибудь, прости Господи, конской кровью. Но понятное дело, сообщать об этом прислуге молодой аристократ не хотел. Он добрался, наконец, до цивилизации большого Парижа, и всерьез рассчитывал на бессрочный кредит у владельца придорожного заведения. Уверенность нашего героя в финансовых возможностях имела определенный вес. Весь этот вес был сосредоточен в короткой кожаной тубе, притороченной к поясу фон Блауберга так, что вскрыть этот чехол можно было, только стянув с Густава поясной ремень. С учетом прицепленного к нему кинжала, которым, судя по всему, хозяин владел весьма недурно, а также из-за решительного вида самого Густава, не склонного расставаться со штанами, за сохранность кожаной тубы можно было не опасаться.

Оставив коня на попечение мальчика и проследив, чтобы обе походные сумки были аккуратно сгружены парочкой юных мавритян, Густав открыл дверь в единственный на площади постоялый двор – он же трактир и, возможно, место культурного отдыха для жителей Мельди. Мавры, сгибаясь под тяжестью сумок, прошмыгнули вперед и сгрудили ношу на пружинном полике. Стрелка весов разом прыгнула к красной отметке. Фон Блауберг выразительно постучал шпагой по сапогу – и один из мавров послушно убрал руку от сумки. Стрелка отскочила на треть и замерла. Густав кинул взгляд на формулу подсчета багажных чаевых и удовлетворенно кивнул: занос сумок в номер при таком весе дополнительно не оплачивался.

– День добрый, мсье! – раздался голос из-за стойки. В этом заведении она была единой и для консьержа, выдающего ключи от комнат, и для хозяина таверны, подающего гостям выпивку. В данном случае обе эти должности совмещались в одном лице – полнощеком мужчине лет под пятьдесят, что приветственно замер за стойкой.

– Добрый, – отозвался гость. – Я слышал, у вас отличная овечья заправка, не правда ли?

– Да, ваша милость, – закивал консьерж-повар, и уважение Густава к нему резко возросло. Сходу определить титул остерейхского баронета под силу очень немногим людям в центральной Империи.

– Заправим в лучшем виде, – продолжал мужчина, – поскачет ваша лошадка до самого до Парижу без устали. Но я думаю, вам сейчас ближе разговоры не о лошадях да путешествиях, а о хорошем обеде да почтенном отдыхе?

– Именно так, мсье, – улыбнулся Густав. – И еще мне бы хотелось спросить у кого-нибудь из местных, где поблизости меняльный двор. Перед визитом в столицу хотелось бы, знаете, запастись наличностью.

– О-о-о! – глаза хозяина заведения радостно заблестели, – Зачем меняла, ваша милость? У меня имеются все необходимые разрешения, обналичим ваши бумаги в лучшем виде! Мы всегда рады векселям Торговой гильдии.

– Отлично! – великодушно улыбнулся Густав. – Тогда прошу ключ от номера, я с вашего позволения пойду наверх. А после обеда мы с вами обговорим обменные тарифы, плату за постой и покончим с формальностями.

Улыбка хозяина заведения несколько поистончилась.

– Д-да, ваша милость… Как скажете, но я бы хотел…

– Без сомнения, я чрезвычайно признателен вам за то, что идете на встречу усталым путникам и готовы ради них на все, – продолжая улыбаться, процедил Густав сквозь зубы (этому хитрому мимическому трюку он учился очень долго, и освоил его в совершенстве). – А теперь позвольте мне откланяться и пойти привести себя в порядок. Как уже говорил ваш покорный слуга баронет фон Блауберг, он очень устал и хотел бы как можно быстрее насладиться вашим гостеприимством.

Густав протянул руку, устремив взгляд на стенку с колышками и номерами. Всего и тех, и других было ровным числом двенадцать, то есть с учетом трехэтажности здания постоялый двор насчитывал по полудюжине комнат на каждый этаж, исключая первый – на нем располагались службы, комнаты хозяина и место отдыха прислуги, если таковое вообще существовало.

– Ключ, пожалуйста, – настойчиво попросил Густав.

– Д-да, ваша милость, – хозяин сдался. Выдерживая на лице окончательно усопшую улыбку, мужчина в фартуке и колпаке протянул баронету фон Блаубергу первый попавшийся ключ. На массивной деревянной бирке значилась цифра 9, что в других условиях обрадовало бы гостя, но Густаву было не до приносящих удачу трех троек. Во-первых, он действительно устал, и все его члены блаженно воздыхали о грядущем отдыхе, а во-вторых, он только что совершенно бесплатно получил ночлег на неопределенное количество ночей – в таких условиях удача и без цифр буквально вопила о своем присутствии неподалеку.

***

Что может быть лучше, чем упасть на кровать после долгого путешествия, протянуть уставшие конечности и в сладкой истоме прикрыть глаза, наслаждаясь долгожданным отдыхом? Конечно, и кровать могла быть подлиннее – долговязый Густав на ней просто не умещался, – и сам номер мог быть побольше, да и обстановка в нем оставляет желать лучшего, но… В данном случае дареному коню на клеймо не смотрят. Густав блаженно распростерся по диагонали опрятно заправленной лежанки и подумал, что неплохо было бы перед обедом немного поспать. Совсем чуть-чуть, буквально полчасика, не больше…

Очнулся молодой человек от громких криков из-за стены. Прислушавшись, юный баронет понял, что ругаются мужчина с женщиной. Обычное дело – ссора семейной пары. С осознанием этой мысли Густав уже собирался снова смежить веки и возжелать, чтобы подобным образом можно было выключать не только зрение, но и слух. Однако шум за стеной усилился, в ход пошли не только громкие, но все-таки вполне рядовые слова, но и явные угрозы со стороны мужчины. Голос женщины был куда тише, поэтому ее ответы, столь же возмущенные, понять было невозможно.

Но Густаву было достаточно того, что в общении с дамой кавалер позволил себе опуститься до откровенных угроз. Кем бы ни был этот тип, он сейчас же ответит за содеянное! Густав рывком встал с низенького дивана, умудрившись зацепиться сапогом за прикроватный столик и чуть не разбив графин с подозрительно мутноватой водой для умывания. Фон Блауберг удержал сосуд от падения, однако посуда все же разбилась – в соседнем номере. Тут же еще один удар, потом еще один уже куда более звонкий. Не надо было обладать великим разумом, чтобы понять: за стеной перешли от слов к делу.

Третий разбитый предмет донес до Густава жалобный стон разлетающихся черепков уже тогда, когда баронет стоял перед полуоткрытой дверью номера. Тяжелая створка представляла взгляду дальний от окна фрагмент комнаты: на полу форменный бардак из битых осколков, мокрого вдрызг коврика и почему-то женского ботинка прямо посреди рукотворной лужи.

Густав вежливо постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, аккуратно толкнул ее. Та открывалась внутрь, и баронет боялся, что перед ней окажется женщина, которую он ударит створкой, но повезло – у входа никого не было, дверь распахнулась свободно. Лишь она ударилась о боковую стену, открывая зрелище в полном масштабе, на вторженца уставились две пары удивленных глаз. Одна недовольно сверкала злыми искрами в черной глубине и была весьма нахмурена. Ничего особо страшного. Густав не опасался рассерженных мужчин любого возраста: детей и стариков он просто не боялся, а зрелых мужей тем более. Наоборот, это они должны его остерегаться. Отец не поскупился на отличного мастера фехтования, и Густав фон Блауберг не раз благодарил родителя за столь ценный дар – противостоять молодому баронету в схватке могли всего два человека из тех, кого он когда-либо знал. Собственно учитель, уровень мастерства которого, струился выше облаков, и сам батюшка, военное прошлое которого не давало противникам ни малейшего шанса. Быть может, папа и не владел тонкостями изысканных финтов, но в напоре и отчаянно-самоубийственной наглости фехтования ему просто не было равных.

Вот эти двое. Всех остальных, желающих проверить мастерство Густава, ждал очень неприятный сюрприз – баронет не разменивался на любезности и обычно кончал схватку на пятой-шестой секунде, когда клинок вылетал из руки незадачливого проверяльщика.

– Что вам надо, сударь? – недоуменно произнес мужчина, окинув Густава взглядом из-под низких, почти как у самого баронета, густых бровей. Разница была лишь в том, что незнакомец оказался черняв до невозможности, что вместе со смуглой кожей и ранней сединой на висках делали его отчасти похожим на неостывший уголек. Обманчиво-холодный серый пепел на поверхности безопасен, но внутри до сих пор скрывается яростный жар, и горе тому безумцу, кто решит подержать кусочек сгоревшей древесины на голой ладони. Темная, почти черная одежда лишь подчеркивала аллегорию.

– Я спрашиваю, что вам надо? – повторил смуглый.

– Мне надо, – по возможности спокойно ответил Густав, – чтобы вы прекратили поток ругани, угроз и скабрезностей в отношении своей спутницы.

– Молодой человек, – незнакомец усмехнулся и разом сбросил с себя напряженность. Даже голос потеплел – ушли раскаленные нотки, слова тут же стали обтекаемее и тише. – Что лично вам надо – я услышал. Теперь, будьте милостивы, закройте дверь за собой. Вас чужие размолвки не касаются. Если же вас допекает шум из нашего номера, то исключительно по своей доброй воле я, так и быть, постараюсь общаться с дамой потише. Вы издалека, вам действительно хотелось бы отдохнуть, понимаю…

Мужчина, улыбнувшись, глянул на спутницу. Густав, сам того не желая, также перевел взгляд… и натуральным образом обомлел.

Таких красивых женщин, тем более здесь, в землях изнеженных франков, он не видел и не мог даже представить. Все, что делало француженок столь неприятными внешне, сколь и очаровательными в поведении, в этой девушке… впрочем, скорее уж молодой женщине (дама явно находилась в прекрасном возрасте между двадцатью и тридцатью) отсутствовало напрочь.

Во-первых, вторых, третьих и двадцать третьих, она поражала своей прической. Тяжелые как самого высокого качества восточный шелк волосы волнистыми водопадами падали на спину, и Густав не понимал, как вообще можно носить такую тяжесть без риска свернуть шею под непомерной нагрузкой. Куда там местным коротко стриженным шатеночкам или легковолосым блондинкам!

Кроме того, брюнетка обладала не менее, а скорее даже более выразительным взглядом, чем присутствующий в комнате мужчина. Но если в глазах разодетого в черное нахала читался огонь, то в глубине огромных черных очей красотки скорее ощущался влажный жар средиземноморских побережий. При этом в молодой особе не было ни капли грубоватых каталонских черт, а пухлые, но изящные губки напрочь отрицали в ее крови следы арабского присутствия.

В том, что роскошная брюнетка обладает и другими прелестями, очевидными сейчас как никогда, – дама была одета легкомысленно, – Густав просто не сомневался, даже не видя их. Но, понятное дело, не позволял себе опустить взгляд на вызывающе открытый лиф, едва припорошенный невесомой паутинкой почти прозрачного боа. О том, что находится еще ниже по линии запрещенного взгляда, баронет даже не догадывался.

– Вы оглохли, сударь? – голос черноглазого мужчины вернул Густава к реальности. – Я в последний раз предлагаю вам удалиться без последствий.

– К черту последствия! – рубанул фон Блауберг. – Вы сейчас же объяснитесь передо мной, извинитесь перед дамой, иначе…

– Иначе?

– Иначе будете извиняться, лежа в кровати! – несколько нескладно сымпровизировал Густав, имея в виду, что смуглокожий окажется на госпитальной койке.

– Молодой человек, я совсем недавно там был. Признаюсь, в компании со столь трогательно защищаемой вами сударыней, и поверьте, с полного ее на то согласия. Так что…

– Защищайтесь, мсье! – рявкнул Густав. – Кем бы вы не приходились даме, вы только что позволили себе ее скомпрометировать перед посторонним. Это верх бесчестия, сударь. Я вызываю вас!

– Молодой человек…, – начал черноволосый, но его спутница метнула в него полный мольбы взгляд, и мужчина замолчал.

– Сударь, – красавица поплотнее запахнула ничего не скрывающий боа и повернулась к фон Блаубергу. – Я бесконечно признательна вам за вашу заботу. Я вижу, вы честный и порядочный муж, но поверьте, ситуация вовсе не так плоха, как вам показалось. Очевидно, вы действительно немного устали с дальней дороги – от самой Вены, полагаю… Я признательна за заботу и защиту и буду еще более признательна, если вы сейчас же пойдете отдыхать. Поверьте, у нас с супругом нет никаких разногласий, с которыми мы бы не справились самостоятельно. И да, конечно же, мы обещаем быть как можно тише. Метаний горшков и обуви больше не будет, обещаю.

Женщина улыбнулась краешком рта, поглядывая в заболоченный угол комнаты. Густав и без того был еще под впечатлением от внешности дамы, но теперь, буквально раздавленный полуулыбкой-молнией, не мог вымолвить слова. Грудь будто сковали незримые обручи – мешали вдохнуть, сказать хоть что-нибудь, не чувствовать себя столь безнадежным болваном, в конце концов!

– Убирайтесь, сударь, – хмыкнул Уголь. – Видите же, дама просит.

– Я…, – Густав, наконец, набрал воздуха, – Я подчиняюсь просьбе вашей спутницы…

– Супруги, – подсказал черноглазый.

– …но с вами лично у нас разговор еще не закончен!

– Что ж, – по смуглому лицу мужчины скользнул жаркий отблеск, – Как-нибудь потом поговорим. А теперь убирайтесь, пока я не спустил вас с лестницы мимо вашего номера.

– Жан-Жак! – в голосе незнакомки послышался упрек.

– Все в порядке, Белла, – мужчина повернулся к жене… По-видимому, в самом деле жене, хотя обручального кольца на руке смуглого Густав не видел, а тонкие кисти красавицы были затянуты в перчатки фиолетового бархата.

Только теперь фон Блауберг смог рассмотреть и женщину.

Белла… Так ее назвал черноглазый… Так вот, мадам Белла носила довольно скромный наряд в оттенках темно-синего. Верхняя юбка переливалась фиолетовым, как и перчатки (удивительно для почти раздетой и к тому же находящейся в помещении), а корсет и лиф мерцали таинственными сине-серыми отливами с голубыми прожилками тончайшей вышивки. Полупрозрачный боа, как теперь понял Густав, также отдавал в синеву, но рассматривать его цвет при наличии столь совершенных под ним плечиков фон Блауберг не мог физически.

– Вы еще здесь, мсье? – смуглый хам выразительно посмотрел на дверь.

– Уже ухожу, – выдержав паузу, заявил баронет. – Но с радостью побеседую с вами сегодня в четыре часа дня где-нибудь в тихом, благоприятном для приватных разговоров месте.

– Жан-Жак, не надо! – почти взмолилась женщина.

Названный Жан-Жаком пожал плечами, не отводя взгляда от Густава.

– Видите, дама против нашей с вами сегодняшней беседы. Так что, милейший, побеседуем как-нибудь потом.

Возможно, молодой баронет еще сумел бы подавить раздражение и приступ ярости, но последовавший смешок окончательно выбил Густава из себя, что вообще говоря, удавалось очень немногим. В родных краях фон Блауберги слыли довольно невозмутимым родом.

– А вы еще и трус, мсье, – баронет вложил в реплику все свое презрение. – Трус и тряпка.

– Я прощаю вам дерзость, мальчик, – уже без улыбки произнес мужчина.

– Да идите же, глупец! – взорвалась Белла. – Уходите немедленно! Я вас заклинаю!

Женщина встала между ним и смуглым, и рука баронета застыла на полпути к эфесу. Чуть позже до Густава дошла простая мысль, что, во-первых, свою огромную шпагу он оставил в комнате, а во-вторых, она все равно совершенно не годится для схватки в тесном помещении. Не фехтовать же кинжалом, право слово!

Потрясающей красоты женщина решительно направилась к молодому человеку. В других обстоятельствах он был бы на седьмом небе от счастья, но сейчас в черных колодцах глаз читалась плохо скрываемая ярость. Причем Густав был готов поклясться собственной жизнью, что еще секунду назад Белла была само смирение пред супругом, а сейчас… какое, во имя Господа, смирение! Сто тысяч мегер таились под маской послушной жены, и не дай бог освободить их от пут!

– Идите же! – повторила совершенно другая Белла.

Молодому баронету не оставалось ничего, как ретироваться из комнаты, стараясь не замечать глумливой улыбки черноглазого смугляка. Хлопок дверью перед носом – финал неудавшегося сольного выхода. Последнее, что Густав успел заметить внутри, это все та же полуулыбка, брошенная в исчезающую щель меж дверью и косяком. И эта улыбка, черт побери, стоила всех унижений, что молодой фон Блауберг испытал за последние минуты!

***

Обед, поданный в номер дорогому гостю, существенно улучшил настроение фон Блауберга. Он уже почти забыл смуглого нахала и то, что мерзавец остался без полагающейся ему порки. Зато супруга смуглого негодяя не выходила из головы Густава. Жгучая брюнетка с идеальной, почти невозможной фигурой и просто фантастическими черными глазами накрепко засела в мозгу и груди молодого человека. Баронет полагал, что ядовитое дыхание черноволосой ведьмы наверняка еще скажется и в других частях его тела. Чем больше Густав пытался отогнать соблазнительное видение, тем быстрее он падал в глубину бездонных глаз мадам Беллы. Странное имя… Может быть, Мирабелла? Или Арабелла? Пожалуй, все же первое, подумал про себя Густав и покатал имя на языке: Мирабелла, Мирабель… Избавиться от наваждения стоило огромных трудов, но через несколько минут он все-таки сумел изгнать из картинки перед глазами тяжелые пряди и огромные чарующие глаза чужой супруги. На душе стало чуть легче. Правда, живота это не касалось: там по-прежнему лениво переваривался обильный обед, поднесенным час назад чернокожим служкой.

Баронет возлежал на коротковатой кровати в своем номере, лениво выковыривая из зубов виноградные косточки кончиком кинжала. Без сомнения, матушку хватил бы удар, увидь она сына в таком непотребном состоянии. Но мама умерла задолго до того, как Густав успел обзавестись нынешними щелками в зубах, куда постоянно проваливаются кусочки снеди. Сын с матерью никогда не были близки, поскольку все общение с мальчиком узурпировал отец, считавший, что настоящий мужчина рода фон Блаубергов не имеет права состоять в числе маменьких сыночков.

Несмотря на жесткие, порой доходившие до грандиозных скандалов и даже побоев разногласия по поводу воспитания ребенка, смерть супруги Аугуст фон Блауберг переживал очень тяжело. К своим сорока пяти, когда Густаву стукнуло шестнадцать, глава семейства выглядел на все шестьдесят. Было ясно всем, включая и совсем еще молодого баронета, что неминуемое случится не позднее, чем через восемь-десять лет. В роду фон Блаубергов случались долгожители, но почти все они отдали богу душу в тепле и довольствии, не мучаясь душевными терзаниями и успев отправить в большую жизнь по нескольку отпрысков. В семье же фон Блаубергов было всего два ребенка: старший Густав и младший Ральф. Первому не так давно стукнуло восемнадцать, а вот Ральф навсегда останется шестилетним. Об этом гласит запись под усыпальным крестом на могиле младшего из фон Блаубергов.

Густав в очередной раз почувствовал себя предателем по отношению к младшему брату. Такое ощущение бывало: нечасто, но случалось. В подобные минуты хотелось немедленно вернуться домой, где бы в это время не находился баронет, броситься на могилу Ральфа и покаяться во всем-всем, что когда-либо происходило нехорошего между двумя братьями.

Но старший из наследников фон Блауберга ограничился кинжальным уколом в десну, вскрикнул от неожиданности, и, на ходу зализывая ранку, рванулся вниз – к трактирщику. Надо было срочно с кем-нибудь поговорить, хотя бы и с этим невежей, который посмел заподозрить за Густавом недостаточную платежеспособность. Что угодно, лишь бы сменить тему и выбраться из пугающего одиночества.

Трактирщика на месте не оказалось. Густав обошел весь первый этаж постоялого двора, вызывая своим видом (а скорее, огромным пером на странной короткополой шляпе) где ажиотаж, где удивление, а где и откровенное пренебрежение незваным гостем – так было, к примеру, на кухне. Однако владельца Густав так и не обнаружил. Отчаявшись найти трактирщика, баронет вернулся к себе в комнату и, не найдя никаких срочных дел, снова упал на кровать. Было уже сильно за полдень, а скорее всего, ближе к четырем часам. Солнце милостиво исчезло из небольшого окошка, пробитого на улицу перед трактиром, а значит, завтра с самого с утра начнет бить по глазам. Густав поставил себе задачу не забыть вечером занавесить чем-нибудь оконный проем и хотел даже нацарапать кинжалом заметку на стене (благо что он был не первым постояльцем, использующим ее в таком амплуа), но сытный обед и пробежка по лестнице накатились тяжелым грузом на сознание Густава, отправляя того в царство языческого бога Морфея. Еще несколько минут ушло на вялую борьбу со сном, после чего баронет окончательно махнул рукой на приличия, и устроился на кровати, подобрав излишне длинные ноги. Единственное, что он сделал, чтобы спать было хоть сколь-нибудь удобнее, так это сбросил сапоги и ослабил пояс – порядком раздувшееся после обеда чрево недовольно отзывалось на стягивающую полоску кожи. Потерять штаны, лежа в кровати, невозможно, поэтому Густав смело расстегнул застежку в форме двойной лошадиной головы, отвернулся от окна, и через минуту лишь едва слышное посапывание сообщало, что молодой человек еще дышит, а не превратился в холодный труп.

Здесь надо отметить, что наш молодой герой на самом деле был куда лучше, чем может показаться по его описанию на предшествующих страницах. И гнев, обуявший его в разговоре со смуглым негодяем, и похоть, ударившая баронета под дых при виде красавицы Беллы, и не лучшие манеры в послеобеденной охоте на виноградные косточки – все это вполне позволительно молодому аристократу.

Объяснить это очень просто: та граничащая с наивностью смелость, с которой Густав уснул в незапертом номере, говорила, что совесть фон Блауберга абсолютно чиста. Впрочем, в кошельке баронета тоже было чисто-чисто – последние монеты он отдал мальчишке-слуге, у которого справлялся о местонахождении хозяина заведения. Одним словом, исходя из традиционных представлений, остаться одному, пусть и сонному да в незапертой комнате на краю небольшого окружного города – не такой уж и большой риск. Гипотетические грабители, даже если проникнут совершенно бесшумно и смогут обыскать постояльца девятой комнаты, вряд ли смогут чем-нибудь поживиться и будут вынуждены либо со злости убить бедного, словно церковная мышь, аристократа, либо… Либо они просто уберутся подобру-поздорову.

К превеликому сожалению Густава фон Блауберга, проспавшего до позднего вечера, грабители, во-первых, оказались весьма и весьма реальными, а вовсе не гипотетическими, а во-вторых, сумели лишить Густава самой дорогой ему вещи. О том, что баронет обнаружил пропажу, узнали все без исключения постояльцы «Прохладного полдня», а также жители окружающих домов – даже тех, что выходили окнами на соседние улицы.

Когда эхо фонблаубергского «Тысяча чертей!» лишь замолкало в отдаленных кварталах Мельди, сам прародитель богатырского возгласа уже выбегал из своей комнаты в поисках нечестивцев. Густав был готов голыми руками придушить того негодяя, который позволил себе выкрасть единственную зацепку баронета в Столице – верительное письмо его батюшки на имя лейтенанта имперских гвардейцев – давнего друга и сослуживца отца Густава.

– Тысяча чертей! – повторил свой рык баронет, ветром слетая по крутой лестнице на первый этаж заведения. На одной из промежуточных площадок от Густава едва успела увернуться коридорная служанка, а уже возле стойки трактирщика-метрдотеля под руку разъяренному рыцарю Остерейха подвернулся давешний мальчишка, у которого Густав справлялся по поводу хозяина.

– Мсье кого-то ищет? – робко спросил мальчик, на всякий случай сдвигаясь поближе к лестничному пролету в подвал.

– Мсье уже думает, что лучше бы ему никого не найти! – зашипел в ответ фон Блауберг, выглядывая в выходную дверь. – Потому что если мсье найдет похитителя, то прольется самая что ни на есть человеческая кровь! В устрашающих количествах!!!

Поскольку ни в одну сторону на улице не было видно удаляющихся воровских фигур, баронет вернулся в трактир и первым делом подскочил к несчастному мальчику. Схватив того за шиворот, Густав без особых усилий поднял служку в воздух и медленно, отчетливо поинтересовался, не видел ли совершенно случайно мальчик вора, сбегающего с третьего этажа с его, Густава, собственностью? Если видел, то сейчас самое время об этом рассказать.

К чести мальчика, тот не только не обмочился при виде разъяренного постояльца с огромной шпагой (выбегая из комнаты, Густав схватил ее совершенно бессознательно), но и членораздельно сообщил, что последние полчаса никто, кроме мсье постояльца, по лестнице не спускался.

– А до этого? – Густав поставил мальчика на место, сам удивляясь своей свирепости. – До этого кто-нибудь спускался?

– Не могу знать, мсье, – пропищал несчастный служка. – Я тут всего полчаса. Моя смена следить за возможными гостями и, если надо, просить их записаться в книге постояльцев. Вашей милости тоже хорошо бы…

– Что хорошо? – не понял Густав.

– Записаться, ваша милость. В книге. Вон, глядите, на стойке лежит открытая. Все постояльцы там должны отмечаться – указ городского главы.

К этому моменту к баронету фон Блаубергу вернулась возможность рассуждать более-менее спокойно, и надо же такому случиться – способность действовать рассудком оказалась весьма кстати и вовремя. Густав быстро подошел к гостевой книге и полистал последние странички. Сам талмуд выглядел солидно: высота страницы в локоть взрослого человека при ширине лишь чуть меньше. Но постояльцы «Прохладного полдня» тоже вызывали уважение (если не у других, то у самих себя точно), поскольку не было ни одной гостевой записи размером меньше чем на пол листа, а когда – и на целый.

Последняя была от руки некоего Карла Шнайдера, барона Доппелькасте – очевидно, что дальнего соседа самого фон Блауберга. Дата заселения – вчера вечером, комната номер двенадцать. Чуть раньше отметилась на полстраницы некая Карин де Вильнев из Нанта с супругом, чье имя к величайшему удивлению Густава оказалось не указано. Семейная чета обосновалось на втором этаже в комнате номер три – прямо под апартаментами самого баронета. Мадам де Вильнев с безымянным мужем также еще числилась в списке гостей.

Ага, вот оно! Перечеркнутый лист, означающий, что постояльцы съехали. Густав, кляня никудышный свет из вечернего окна, всмотрелся в запись – и в груди его застучали тревожные молоточки, а сердце сковал предательский холодок. Вроде бы, ничего такого страшного не случилось, просто в списке выбывших числились его знакомцы по предобеденной стычке: мсье Жан-Жак Луи де Шарбон и мадам Изабелла де Шарбон. Аппартаменты под номером десять. Скупые строчки на той же странице говорили, что супружеская чета съехала «в четыре или пять часов пополудни», то есть ровно в то время, когда Густав в полубессознательном состоянии валялся у себя в комнате.

– Скажи, мальчик,– Густав обратился к мальчишке, все еще торчащему рядом, – Эти супруги де Шарбон, они при тебе съезжали?

– Нет, мсье, – мальчишка помотал вихрастой головой. – Видимо, их сам хозяин провожал. А я тогда в конюшенном подворье был, лошадей чистил. Вашу тоже, мсье… ох, и намучался я с этими двумя головами…

Густав усмехнулся. Ну уж нет, мальчишка и так уже получил от него непозволительно много. Когда баронет искал хозяина заведения, он, не глядя, сунул в руку пацану мелкую монетку, лишь в последний момент заметив, что это не солей вовсе, а серебряные четверть ливра. Но не отбирать же, в самом деле? К тому же, мальчишка до этого так и не получил ничего ни по уходу за Бисипталем, ни за поднос багажа на третий этаж.

– Ты знаешь, кто они такие? – продолжил расспрос фон Блауберг.

– Про женщину ничего не скажу, а про мсье разное говорят, – неожиданно для Густава мальчик оказался эрудированным. – Кто-то считает, что он на службе у Императора, но это вряд ли, слишком уж не на виду. Те, кто у трона стоит, себя любят хорошо подать, мсье. И в постоялых дворах вроде нашего не останавливаются.

– А что еще говорят?

– Что?

– Ты сказал, – пояснил Густав, – что про мужчину разное говорят. Вот, например, что он на службе у Императора. Это одно. А что другое?

– А-а-а, – протянул маленький информатор, – Еще говорят, что он, возможно, доверенное лицо самого герцога Орлеанского. Тогда все сходится. У святого отца люди на глаза не лезут, но работают на совесть.

Надо сказать, что последние слова мальчика не вызвали в душе Густава ни малейшего отклика. Он понятия не имел, кто такой герцог Орлеанский, что за святой отец, и какая связь между ними двумя и смуглолицым мужчиной из соседнего номера. Попытав мальчишку еще немного, наш баронет значительно увеличил свой багаж слухов и домыслов, но к несчастью, это никак не влияло на печальную ситуацию с украденным письмом. Особенно печальной она стала тогда, когда баронет пролистал гостевую книгу дальше: одновременно со вспыльчивой супружеской парой съехали еще двое постояльцев с третьего этажа, занимавшие комнату дальше по коридору. Об этих двух мальчишка вообще ничего не знал.

Из состояния крайней задумчивости баронета вывел хозяин постоялого двора, вернувшийся, наконец, на свое рабочее место.

Густав с усердием объяснил толстяку, что во время спокойного послеобеденного сна в его номер проникли неизвестные и украли все сбережения, вшитые в пояс молодого аристократа. Очевидно, действовали настоящие профессионалы, поскольку уж на что сам баронет чутко спит – а даже не заметил, как его обворовали. В качестве наглядного доказательства Густав в запале даже показал свой ремень, на секретной тубе которого действительно виднелся тончайший разрез, через который неведомые (пока) злодеи похитили отцовское письмо. То есть, конечно же, деньги, а не письмо… Зачем трактирщику знать о каких-то писаниях? Его дело – зарабатывать деньги, поэтому и говорить с ним следует только на эту тему. Тем более, это куда как полезно для переговоров по кредиту в счет будущих зарплат постояльца.

Благодаря дипломатическим талантам фон Блауберга, разговор с хозяином заведения закончился триумфально. Господин Дезамстэ не только открыл Густаву неограниченный кредит и обошел вместе с ним все номера с еще не съехавшими постояльцами, но и пообещал личное участие в расследовании вопиющего ограбления. У господина Дезамстэ, видите ли, есть свои связи в городском патруле. Более того, господиз Дезамстэ вытащил у Густава обещание никому вне пределов «Прохладного полдня» не рассказывать о случившемся. Ведь если пойдут слухи, что здесь обворовывают постояльцев, репутации заведения будет нанесен громадный урон! Видимо, именно слово аристократа и стало той последней каплей, которая растопила кредитное сердце трактирщика.

Густав с удовольствием поторговался с мужчиной, в результате чего к кредиту на проживание добавилась небольшая ссуда на всякие расходы по пути в столицу, после чего наш аристократ со спокойной совестью пошел досыпать. На улицы города давно уже упал полумрак, где-то во дворах запели вечерние птицы, пролаяли гимн уходящему солнцу псы. На кухнях зазвенела вымытая посуда (ужин Густав умудрился проспать), а на площади перед заведением один за одним зажигались новомодные газовые фонари. Мельди, хоть и обделенный званием города имперского подчинения, старался угнаться за современными чудесами, что пачками выходили из лабораторий имперского Совета ученых мужей.

Баронет фон Блауберг поднялся к себе на этаж, невесело окинул взглядом полуоткрытую дверь соседнего номера и, вздохнув, шагнул к себе в комнату. У соседей они с хозяином перерыли все, что только можно, и никаких следов кражи не обнаружили. Да и какие могут быть следы? Густав исподволь надеялся, что если к исчезновению письма и причастны супруги де Шарбон, то они просто выкинут неинтересную для них записку на имя лейтенанта гвардии, где его боевой друг простит замолвить словечко за своего сына. Но ни письма, ни его останков (Густав даже просмотрел содержимое камина), так и не обнаружилось.




[1] Лига (льё) – мера длины. 1 лига примерно равна 3,4 км.

Другие меры длины: 1 сажень (туаз) = 1/2000 лиги = 1,69 м; 1 фут = 32,5 см; 1 дюйм = 2,71 см.


[2] Остерейх, герм. «восточное государство», Австрия.


[3] «Двухголовый» (фр.)


Сторінка з
  • ceberros
    0.0

    “ из-за свой длины притороченный не как обычно на поясном подвесе, а за спиной молодого человека. ” - ох. Вы попробуйте потаскать за спиной здоровенный двуручный меч. Особливо - едучи на лошади. Почитайте о том, как их транспортировали, будет интересно. И, кстати, Вы пробовали когда-нибудь достать двуручный меч из-за спины?:) Непередаваемые ощущения.

  • Никитин Роман Владимирович
    +1.0

    Спасибо, но я читал о том, “как их транспортировали”. И это не двуручник. Это райтшверт — легкий кавалерийский меч, прямой прародитель мушкетерской шпаги.


    Ну и разумеется, вытаскивать его из-за спины никто не собирается. Просто это единственный способ носить с собой настолько длинный клинок. На коне, понятно, пофих (заматывают в тряпки/кожу и возят как поклажу), но пешком ее приходится либо таскать в руках, либо цеплять на спину. Видимо, Густав регулярно спешивался, и решил обходиться без постоянного перевешивания оружия с места на место.

  • ceberros
    +1.0

    а. тогда, ясно. Но, вот, из описания в самом тексте - не очень. Потому у меня вопрос и возник.

Будь ласка, увійдіть (або зареєстуйтесь) щоб залишити коментар