Мятежные

 

Младенцы в духовке


22 июня


— Знаешь, что обидно? Инета нет. - грустно заметил Степан, и крутанулся в компьютерном кресле, - комп есть, а заняться нечем.

— Как - нечем? - возразила Соня, - можно музыку включить.

В доказательство она подошла к компьютеру, щелкнула по каноничной папке “Новая папка (1)” и забросила оттуда в плейлист пару десятков случайно выхвыченных дорожек. Колонки были слабые, но, объективно говоря, для “Крематория” и “Сплина” сильный звук не особо-то и нужен.

— Что-то не весело. - без энтузиазма отреагировал Степа.

— Это поколение у вас такое, - Соня стянула на затылке мокрые волосы, пахнущие приторной фруктовой отдушкой, - сами не знаете, чего вам надо. То интернеты вам подавай, то блины со сгущенкой… И все равно все не так.

— Просто музон у тебя унылый, - усмехнулся Степа, - а ты “поколение, поколение…”. Как бабуськи в автобусе. Этот твой “Гранатовый альбом” сто лет назад до дыр заслушали. Так-то.

— Может. - пожала плечами Соня. - Мне “Сплин” и в пятнадцать нравился, и сейчас тащусь. Я консерватор. Но вы всё равно бестолковые.

— Далеко ушла… - рассмеялся мальчишка.

— Может, и не далеко, но заметно. - ответила та и села во второе кресло.

Оба помолчали.

Степа со снисходительно-высокомерным видом пролистал треки в “Новой папке”, и, не обнаружив ничего стоящего, махнул рукой, выбрав запись наугад. Заиграл “Наив”, нисколько его не воодушевивший.

Он снова крутанулся в кресле.

— За годом год и день за днем… - тихонько напела Соня и тоже крутанулась на своем кресле. И еще раз. И еще.

Оба старались крутиться на своих сидениях все быстрее, превращая дурачество в соревнование. Степа больно стукнулся коленом о стол.

— Ауууч… - он остановился, потирая ногу.

Соня хихикнула, продолжая вертеться.

— Чувствую себя, как курица в микроволновке. - сказала она, улыбаясь.- А еще у меня голова кружится.

— С курицей - это ты не ошиблась. Отгадай загадку, - неожиданно предложил Степан, - маленькое, черненькое и в окошко стучится.

На предсказуемую шутку о курице Соня не отреагировала, но загадка ее, похоже, заинтересовала. Она затормозила верчение кресла, коснувшись ногой ковра, но продолжала тихонько раскачиваться вправо-влево. Как всегда в моменты задумчивости она подняла глаза к потолку и потерла подбородок, словно почесывая невидимую бороду. Почему Соня воображала себе эту мнимую растительность оставалось загадкой для нее самой.

— Ну не знаю… Это же не птичка?

— Не-а. - лукаво усмехнулся Степан.

— Стучится в окно, ты сказал?

— В окошко, - уточнил шутник, - я сказал “в окошко”.

— Ну не знаю… Может, почтальон? - она посмотрела на Степу. - Карлик. Чернокожий почтальон-карлик?

— Хочешь разгадку? - спросил он, и закончил, не дожидаясь ответа, - это младенец в духовке. Так-то.

— Ты идиот. - резюмировала Соня.

— Это не я идиот. Это американцы. У них в семидесятые целый цикл анекдотов был такой, про мертвых младенцев. Ты мне напомнила со своей микроволновкой…

— Так это анекдот?

— Ну да. Их много было… Ну, типа: отгадай, что это - красное и сидит в углу.

— А ответ?

— Младенец, который ест бритвенные лезвия. Щас еще вспомню… Что проще: разгружать вагон с песком или вагон с мёртвыми младенцами?

— Я промолчу.

— С младенцами. Его можно разгружать вилами.

Соня невольно рассмеялась, за что ей тут же стало стыдно.

— Цинично, - заметила она, - и глупо. Но смешно. В их духе.

— Мертвых младенцев?

— Да нет, американцев. Чернуха…

— Знаешь, говорят что фольклор - зеркало человечества.

— Ты это к тому, что в каждой шутке есть доля шутки?

— Ну, типа того. - Степа сосредоточенно рассматривал Сонины тапочки. - Есть мнение, что эти анекдоты нарочно в народ запустили.

— Кто запустил? - заинтересовалась Соня.

— А черт его знает. Наверное, те, кто у них там за массовое сознание отвечал. Чтобы народ чутка ожесточить. Как бы расчеловечить немного…

— Дай угадаю, - перебила девушка, - хотели санкционировать аборты?

— Ага, - энергично закивал Степа, - надо было как-то приучить

америкосов, что легализованные аборты - это нормально. Ну и противозачаточные, и все такое. Чтоб совесть не мучила.

Соня закивала, и, вдруг, словно опомнившись, спросила:

— А что, должна мучить?

— А что, не должна?

— Не знаю… - Соня снова задумчиво отвела взгляд. - Ты не пойми неправильно, мне эти шутки про младенцев не нравятся… В смысле, жестко, конечно. Но аборт - это, все-таки, не убийство. То есть, никаких вил и духовок… Просто разумное решение.

Степан поднял на нее холодный взгляд и прищурился.

— Не убийство… То есть, хочешь сказать, аборты - это разумно?

— Ну да… То есть не совсем. Ты неправильно понял… - она замялась. - Я не в том смысле, что надо всем повально прерывать бременность. В конце-концов, если бы моя мама сделала в свое время аборт… Ну ты понял. Я не о том.

— А о чем?

Она помолчала, формулируя в голове мысль.

— Я о том, что аборт - это не всегда прихоть. Это чаще необходимость. Ну, например, есть же такие женщины - чайлдфри. Они вообще против материнства. Ну не хотят они детей, и все, это их право. Так зачем рожать никому не нужного ребенка? Чтобы потом отдать в детдом?

— Тогда надо не блядовать, а предохраняться. - резко парировал Степа. - И тогда никаких детдомов не нужно. Головой почаще думать, и всё. Отвечать надо за свои поступки.

— Ну а если не нужен ей этот ребенок? Не любимый, не желанный…

— Он, что ли, в этом виноват? - разозлился почему-то парень, - Он виноват, что его не любят? Что он такого сделал?

— Ничего не сделал… - Соня продолжала говорить спокойно, - Никто не виноват.

— Так не бывает. Всегда кто-то виноват. Но точно не ребенок, которого ненавидят еще в утробе.

Соня побаивалась продолжать дискуссию, но желание высказаться пересилило.

— Ты слишком глубоко копаешь… Ну ладно, не спорю, дети не виноваты. Но ведь бывает, что плод с отклонениями, такими сильными, что это еще во время беременности заметно. Инвалид. Тут, по-моему, другого выхода нет.

— Как это - нет? - усмехнулся Степа, - По-моему, из матки только один выход…

— Ты все понял. Я имею в виду, что незачем рожать калек. Этот ребенок родится уродом или отсталым каким-нибудь. И, если сразу не умрет, то либо всю жизнь промучается вместе с родителями, либо без них. В детдоме. Кому нужна такая жизнь?

— Во-первых, - загнул палец Степа, - инвалиды просто так обычно не получаются, по воле Ктулху. Это от образа жизни родителей во многом зависит. Если мать алкоголичка, или папаша ничего тяжелее стакана в жизни не поднимал, то сами заслужили. Они сами себе такое дитё обеспечили, а ему - такую жизнь…

— Стёп…

— Не перебивай. Это был раз. Теперь два. - он загнул второй палец, - То, что ты сказала ничего не меняет. От того, что ребенок больной, виноватым он не становятся. Смерти он за это не заслуживает. И в-третьих…

— Стёпа! - оборвала его девушка и быстро заговорила. - Ты меня вообще не слушаешь! Я не говорила, что если больной, то сам виноват. Я и без тебя все знаю про алкоголиков, образ жизни и всякое такое. Но ты подумай сам, какое у него будет качество, КАЧЕСТВО жизни. Представь, каково это: жить без ног, или без рук, или без мозгов. Слепым быть, или глухим. Или все вместе. Это жизнь, полная страданий, и для ребенка, и… - она отдышалась, и снова заговорила на одном дыхании, - …и для матери его несчастной, для родителей… Видеть всю жизнь его мучения и знать, что ничем не сможешь помочь. Знать, что ты беспомощем. Что твой ребенок обречен на бесконечные страдания. Ты стал бы так жить, Степа, ты хотел бы так жить?

Степа задумался. С одной стороны, доставлять Соне радость сказать последнее веское слово ему не хотелось. С другой - говорила она верно. Но в живом объемном 3D мире, где никогда не бывает только двух плоскостей, существовала, разумеется, еще одна нечетная причина не молчать. Было ли у Степы свое собственное мнение? Безусловно. Но твердой уверенности в том, что его можно противопоставить словам Сони у него не было. Хотя он, Степан, все равно ничего не терял.

— Не всегда все бывает так, как хочется. - заговорил, наконец, он.- Я понимаю, например, если шанс, что ребенок выживет - один к десяти, плюс угроза жизни матери, вот это ситуация. Но безрукость, Сонь, безногость, что ты там еще говорила… Он ведь может жить. Разве это не главное?

— А нужна она, такая жизнь?

Степа вдруг стал на порядок спокойнее, голос его обрел неожиданную бесстрастность.

— А тебе не нужна?

Подумав еще, он сказал:

— Разве ты можешь знать, ЧТО бы выбрал этот ребенок? Как можно решать за него, Сонь, как можно УБИТЬ ради спокойной жизни? Это ведь жизнь… Когда дышишь, кто не хочет дышать?

— Степа…

— Стой. Не перебивай. Я просто хочу сказать, что нельзя выбирать за него. Это неправильно - не оставлять шанса, никто НЕ В ПРАВЕ делать так. Не мы даем жизнь, не нам ее и забирать. Так-то.

Теперь распалилась Соня. Но в тот момент, когда до ее сознания дошло, что она уже не слушает собеседника, а просто ждет своей очереди заговорить, ее запал поутих. Все-таки Соня была образцовым оппонентом в спорах.

— Я тебя понимаю, Степ… Все хотят жить. Каждый человек имеет право на жизнь.

Степа кивнул.

— Но… Я не могу точно сказать, никто не сможет, никакой ученый, КОГДА именно человек становится человеком. Когда этот зародыш в утробе матери становится не просто зародышем, а… Я не знаю, обретает все это… человеческое. Душу, я имею в виду, дух, или свое “Я”, не знаю, как объяснить. Разве этот организм отличается чем-то от зародыша животного? Он ведь еще ничего не понимает… Ничего не чувствует. Он даже визуально еще не обрел человеческий облик.

Соня смотрела на Степу, а Степа - на стену. Он молчал. Соня молчала. И, если уж совсем честно, сказать ей больше было нечего. А если вообще без утайки - она уже не один раз пожалела, что вообще завела этот разговор. От этого ей было стыдно перед собой. Стыдно надеяться, что Степан больше ничего не скажет, потому что у самой нее запас аргументов уже иссяк. А может еще и за ощущение, что она пытается переубедить вовсе не Степу, а саму себя. Ей очень хотелось поскорее избавиться от этих тревожных мыслей в пользу своей рациональной позиции, последний остов которой она сейчас оберегала.

— Знаешь что, Соня… - заговорил, наконец, ее оппонент, не отрывая взгляд от стены, - из черепахи выхухоль не вырастет. Даже если они внутри яиц похожи, как близнецы, черепаха - это черепаха. А выхухоль - это выхухоль. А из человека… Даже если он пока восьмиклеточная зигота… Так вот, из человека тоже вырастет только человек. И больше никто. Он изначально человек. Когда он там, внутри, и когда уже родился, когда ходит, говорит, спит, или когда пуповину пальцами щупает, когда у него еще нет пальцев… Даже если их никогда и не будет. Он все равно человек. Всегда, пока он дышит. Просто маленький. Может, даже слишком маленький, чтобы в это поверить. Но человек. А если ты от человека избавляешься, это убийство, всегда убийство. Убийство ЧЕЛОВЕКА. Все гораздо проще, чем кажется.

И спросил:

— Что ты думаешь?

— То же, что и раньше, - ответила Соня, - что иногда лучше смерть, чем жизнь, полная боли.

Как правило, в таких спорах каждый остается при своем.

В общем, вечером Степа нашел какую-то книгу по оригами “для детей от 7 лет” и пачку бумаги, поэтому дискуссия больше не оживала. Весь вечер они проковырялись с книгой, и Соне даже удалось сделать пару каких-то несложных фигур из бумаги. Журавлика, кажется, и бабочку.

Степа безуспешно пытался сложить автомобиль, но для новичка это был сложно, а начинать с простого он не хотел. Поэтому вместо автомобиля у него получилось что-то, отдаленно напоминающее самовар. Он мог бы спросить совета у Сони, но не спросил. Они вообще старались поменьше разговаривать. Наверное, потому что слишком многое хотели сказать.




Перманентный маркер


16 мая


Есть у меня один друг. Даже не друг, а знакомый. Если честно, мне даже не довелось его увидеть. Просто переписывались в интернете, в одной социальной сети.

Ему было лет двадцать пять, по крайней мере, он так говорил. Хотя я подозреваю, что он был не старше восемнадцати.

Мне были интересны всяческие психические расстройства, и этот мой друг по переписке рассказал мне о паранойе. Точнее, о том, как он от нее лечился. То есть он не просто зациклился на какой-то идее (таких в обычной жизни часто называют “параноиками”). Он был параноиком по-настоящему. Он был болен.

По порядку.

Этот мой знакомый (назовем его Артур) был очень наивным парнем. Тихоней. В школе одноклассники любили его троллить, а он воспринимал их как друзей. Они говорили “Привет, Артур, как дела?”. Спрашивали “Что, еще девушку не нашел?”. Обращались к нему “чувак”, “мэн”, “перец”, в общем, в таком духе. А он улыбался и с радостью отвечал. Ему казалось, что он популярен и у него много друзей. На самом деле он был изгоем и всеобщим посмешищем. И девушки у него, разумеется, не было.

А одноклассникам очень нравилось его подкалывать. Нравилось вызывать в нем эту наивную уверенность в себе и хихикать за его спиной. Но больше всего им нравилось его разыгрывать.

С первого класса на каждое первое апреля самые отвязные мальчишки в классе придумывали для Артура новый розыгрыш. И с каждым годом розыгрыши становились все более жесткими и все менее смешными. Например, в четвертом классе на первое апреля один из его одноклассников выпрыгнул в темноте перед ним из-за угла в уродливой маске и с диким воплем, а потом направил на него струю огня. Такую можно сделать, если пшикнуть лаком для волос на огонек зажигалки. Тогда Артур опалил все волосы. Еще он рассказывал, как в однажды одноклассники заперли Артура в туалете в закрытом крыле школы. Там не было света и ни одного окна. Снаружи около двери они поставили магнитофон и включили одну запись на полную громкость. На кассете был записан монолог маньяка из одного фильма ужасов, с угрозами, описаниями пыток, криками и мольбами его жертв. Целый кусок фильма, минут на десять по времени. В туалете Артур просидел два часа, слушая запись по кругу, снова и снова. Когда его нашла и выпустила, наконец, уборщица, он даже не мог ничего сказать - у Артура был сорван голос. Все это время он плакал, кричал и звал на помощь но его никто не услышал.

В общем, каждый год одноклассники умудрялись сочинять для Артура все более оригинальные и впечатляющие розыгрыши. Можно без преувеличения сказать, что к каждому первому апреля Артур готовился как к смертной казни. Весь день он с ужасом шарахался от каждой тени, вздрагивал от любого резкого звука, а после школы старался как можно скорее убежать домой. Всеми силами он пытался предупредить предстоящий розыгрыш и избежать его, но всегда проделки мальчишек становились для него неожиданностью. Кроме того, Артур за все время ни разу не пожаловался родителям или учителям на садистские розыгрыши. Мнимая “дружба” с одноклассниками была ему слишком дорога, и Артур, боясь остаться в полном одиночестве и изоляции от класса, всегда принимал брошенные “друзьями” вскользь извинения и оправдания. Они говорили “Прости, чел, мы просто поприкалываться хотели. Сегодня же первое апреля! Без обид?” “Без обид.” - отвечал Артур с натужной улыбкой. Где-то на протяжение недели после очередного дня дурака он не мог нормально спать.

Но параноидальный характер его страхи приобрели в девятом классе. Тогда одноклассники напугали Артура настолько, что ему пришлось обратиться к доктору.

Дело в том, что Артур с детства боялся насекомых. Терпеть их не мог. Ему были отвратительны даже бабочки. Он спрашивал меня “Тебе приходилось видеть бабочку без крыльев?” Он говорил: “Бабочка без крыльев - это отвратительно. Почти как огромный комар.” Да, есть такие комары, огромные, их еще называют малярийными, хотя они неопасны. Артур ненавидел этих комаров. Он ненавидел всех насекомых, и об этом знали его одноклассники.

В тот день Артур вернулся домой совершенно счастливым. Его сегодня никто не разыграл. Он ожидал очередной ужасной шутки, он готовился морально все утро, но ничего не произошло. Приколисты, казалось, забыли о своей традиции и не трогали Артура весь день. Оказавшись дома он, наконец-то, мог расслабиться. Он пообедал с отцом и пошел в комнату разбирать свой рюкзак. Он всегда вынимал учебники и тетради после школы, перед тем как сесть за уроки. Так он сделал и в тот день, в то первое апреля. Он открыл свой рюкзак и стал доставать книги, когда почувствовал, что по его правой руке кто-то ползет. Он вынул руку из рюкзака. По ней полз таракан, от ладони к предплечью, огромный мадагаскарский таракан, такие продавались в ближайшем зоомагазине. Их покупали, чтобы кормить пауков-птицеедов. А одноклассники Артура купили тараканов для него. Трех. Два других таракана выползли из его рюкзака несколькими секундами позднее. А таракан полз по руке Артура медленно и упрямо, толстое буро-черное насекомое с жирно блестящим хитином. Артур боялся прикоснуться к таракану, он сидел на полу и орал, пытаясь стряхнуть насекомое и раздавить остальных тапком, но они быстро уползли. Артур звал отца.

Таракана прибил отец Артура, еще одного сожрал на следущий день его кот. Последнего таракана домочадцы так и не нашли. После этого случая Артур боялся спать в своей комнате. Он вообще боялся спать. Боялся, что проснется утром и увидит насекомое рядом на подушке. Боялся найти его в тарелке, а потому отказывался есть. Боялся ходить в школу. Его пугала перспектива вернуться домой с полным рюкзаком тараканов. Кстати, рюкзака он потом тоже долго боялся. Он не хотел найти там еще пару сюрпризов.

Он боялся одноклассников. Боялся заходить в темные помещения - он ведь не видел, что творилось на полу. В его воображении там кишмя кишели эти огромные насекомые. Он с подозрением относился к каждому, кто заходил в квартиру. Он обшаривал верхнюю одежду, свою, гостей и домочадцев, их сумки, пакеты и даже кошельки, в поисках принесенных насекомых. С началом потепления его кошмаром стали мухи. Он и раньше не любил их. Сейчас остаться в одной комнате с большой жужжащей мухой для него было невыносимо. Невыносим был один их вид. Он боялся жужжания комаров над ухом. Страшился муравьев.

Так продолжалось бы вечно, если бы родители не отвели Артура к врачу. Врач сказал им, что их сын - параноик. Что кругом он видит опасность. Что ему чудится угроза в каждом, и он подозревает всех. Что его мучают навязчивые страхи. Что ему необходимо лечение.

Артур вылечился, хотя до сих пор боится насекомых. Особенно мадагаскарских тараканов. Панически. это что-то вроде фобии, как арахнофобия, только не в отношении пауков, а в отношении тараканов. В остальном Артур нормальный человек. Последний класс он закончил в другой школе.

Когда Артур рассказывал мне все это, а точнее, писал об этом, мне часто приходилось перебивать его в процессе переписки. Мне были интересны детали. Мною владел научный интерес. Так многие называют циничное праздное любопытство. Похоже, Артуру самому хотелось с кем-то поделиться, он отвечал на все мои вопросы обстоятельно и подробно.

Последний вопрос, заданный мною Артуру был такой: “Ну неужели за все эти годы в школе ты не смог успокоиться? Разве ты не был готов к розыгрышу на каждое первое апреля? Тебя ведь пугали так часто, разве ты не мог привыкнуть к страху?” Он долго не отвечал на мое сообщение. Минут пять. А потом написал: “Невозможно привыкнуть к страху.” И все. Вот так кратко.

Больше на мои сообщения Артур не отвечал, и мы перестали общаться.

А мой “научный интерес” переключился на другую сферу. На сферу страха. Мне и сейчас интересно, может ли человек настолько к нему привыкнуть, чтобы никогда больше ничего не бояться. И сколько человек из сотни станут параноиками, а сколько - просто перестанут чувствовать страх. Наверняка, последних будет на порядок меньше.

Максим уж точно не относился к этому меньшинству. Несмотря на то, что частенько ему было страшно, смельчаком он не стал. Не стал и параноиком. Он научился жить со страхом, как живут с неизлечимой прогрессирующей болезнью. Он просто ничего не мог с этим поделать.

Сегодня Максим опять переживал страх. Страх перед законом - довольно сильная штука. А ведь он практически вломился в чужую квартиру. В отсутствие хозяина. Это грозило неприятностями, особенно теперь, когда хозяин стоял в подъезде, молотя кулаками в дверь.

— Открывай живо, урод! Что ты там делаешь? Это моя квартира, слышишь, мудак? Дверь открыл быстро! Слышал меня? Выходи сюда, сука, я тебе все кости нахрен переломаю! - хозяин явно разошелся. Максим стоял по другую сторону двери и, едва дыша, наблюдал за ним в глазок. - Знаешь, что я с тобой сделаю? Да ты пожалеешь, что на свет родился! А ну открывай!

Максим видел в глазок здорового лысеющего мужика лет сорока. У него в руке был пакет молока, это Макс разглядел четко. “Священная корова”, кажется. Видимо, мужик вышел в соседний магазин на минутку, и оставил дверь незапертой. Именно в эту минутку Макс и спрятался здесь, спасаясь от своры таких вот бугаев, только помладше и позлее. Стоит открыть дверь - и ему действительно конец. Этот любитель священного молока от него и мокрого места не оставит. Но это даже не самое страшное.

Макс отошел от двери и в сотый раз взглянул в зеркало на стене. В сотый раз потер лоб, кожа уже была вся красная. Но надпись не сходила. Эти ублюдки, похоже, использовали перманентный маркер. А такой смыть без специального средства невозможно. Даже если очень хочется. Даже если на лбу аршинными черными буквами написано “ПИДОР”.

Трудно сказать, чего Макс боялся больше: того, что ему накостыляет мужик за дверью, или что кто-то увидит надпись. Но выйти из квартиры сейчас в любом случае было опасно.

Была бы здесь хоть одна шапка, хоть какой-нибудь головной убор - было бы уже не так страшно. Можно было бы дождаться, когда хозяину надоест ломиться в стальную дверь, и он пойдет за ломом, или вызывать полицию. И тихонько улизнуть в этот момент.

Будь у Макса шапка, чтобы прикрыть эту чертову надпись.

Но ее не было. Был конец мая, и шапок никто не носил. Ни кепок, ни бандан в гардеробе Макса не водилось. Парень перерыл уже всю квартиру, посмотрел на всех полках, в шкафах, даже на антресоли. Может быть, он плохо искал. А может, мужик был принципиальным противником головных уборов. Или сторонником одноразовах шапочек из фольги.

Пока тот стучал в дверь, проклиная Макса на чем свет стоит, он еще раз пробежался глазами по единственной комнате. Тумбочка! Там может лежать одежда. В том числе и шапка, чем черт не шутит.

Извиняясь про себя перед хозяином, Максим открыл тумбочку и стал копаться в содержимом. Там лежали старые ключи, какие-то лекарства, пригодные только для применения по назначению, маленький фотоальбом и пачка визиток. Он даже прочитал одну из них и предусмотрительно взял себе. Синий картонный прямоугольничек с надписью:


"Такси Rush

Эдуард, а/м Peugeot 406

Звони!"


А ниже два номера телефона: сотовый, видимо, самого водителя, и короткий диспетчерский номер. И фото белой “Пежо” из французского фильма “Такси”. Мелким шрифтом внизу было написано: “Предъявителю - скидка 5%”. Почему бы и не взять? Судя по всему, хозяин однушки там работал. Эдуард, автомобиль “Peugeot”. Но сейчас эта информация не имела практической пользы.

Максиму нужна была помощь. Он достал разряженный телефон, сильно, до боли надавил на кнопку. Сотовый включился, хотя на дисплее значился нулевой уровень заряда. Батареи хватило бы на один звонок, не больше.

Кому звонить? Матери, для которой он сейчас в гостях у подруги? Смешно. Брату? Даже будь брат в городе, он бы ему не позвонил. У них никогда не складывались отношения. Друзьям? Макс не мог похвастаться наличием последних. По крайней мере, таких друзей, которые помогли бы ему выбраться из чужой квартиры, у него не было.

Макс сел на чужую кровать и обхватил голову руками. Труднее всего было вспомнить хоть кого-то, кому можно было бы доверять, как, в общем, и всегда. Даже пролистать список контактов телефоне не было возможности - телефон мог разрядиться окончательно в любую секунду.

Он бросил отчаянный взгляд на окно. Третий этаж, решеток нет. Но его лоб… С такой надписью он просто не добрался бы до дома живым из этого неспокойного района, даже если бы набрался смелости прыгнуть.

А хозяин, кажется, не собирался успокаиваться. Он продолжал молотить в дверь кулаком, правда, уже не так энергично, зато поток угроз не иссякал:

— Жить надоело, да, ушлепок? Открывай, поговорим! Как мужик с мужиком! Расскажешь мне, че забыл в моем доме! Слышишь, сука? Я тебе щас популярно объясню, как себя вести у меня в гостях! Понял? Голос подай, мудила! Что ты там делаешь, а?

“Примус починяю” - подумал Макс, но голоса не подал. В популярных объяснених он не нуждался. Он снова и снова прокручивал в голове имена всех своих знакомых. И тут вспомнил о соседке.

Эта девушка из его подъезда, Саша, кажется. Нет, с еврейским именем. Сара? Нет, Соня! Точно, Соня, эта милая старшекурсница, на пару лет старше него. Живет этажом выше со своим мужем. Или парнем, он не знал. Макс записал ее номер для матери, чтобы позвать обоих на собрание жильцов по поводу новых оконных стекол. Или старых оконных рам, не суть. Они с Максом очень мило поговорили тогда, на лестничной площадке, когда он брал у нее номер. Девушка показалась ему воплощением доброты. Такие обычно приносят домой подъездных котят, подают милостыню всем попрошайкам и выручают приятелей из беды. Интересно, можно ли считать приятелем того, с кем перекинулась парой слов в подъезде?

Не факт, что у нее не найдется более важных дел, чем спасать сына соседки. Не факт, что она не позвонит его матери. Не факт, что она вообще будет на связи. Не факт, что вызов не оборвется на середине разговора.

Еще пару ударов в дверь и трехэтажный мат. Макс вбил в списке контактов “Соседка” и позвонил.

Вызов установился, вместо гудков играла какая-то классическая мелодия, “Лунная соната” Бетховена, кажется. Даже лирический настрой появился. Прошло бесконечно много времени, прежде чем девушка ответила.

— Алло?

Макс заговорил негромко, чтобы за дверью не было слышно его голоса.

— Соня, привет, я твой сосед сверху, Максим, помнишь? Я просил у тебя номер…

— Да-да, помню, на прошлой неделе. Я уже позвонила твоей маме, что-то еще? Только говори погромче, ничего не слышно.

— Я не могу погромче, Соня, слышишь меня? Соня, мне нужна твоя помощь.

— Что случилось, Максим? - голос девушки стал встревоженным.

— Случилось. Слушай и не перебивай, пожалуйста. Очень мало времени. Ты можешь забрать меня? Забрать из одного места? У меня тут возникли проблемы.

— Господи, Максим, где ты? Я сейчас позвоню твоей маме…

— Нет! - резко оборвал ее Максим, - Нет! Не надо маме. Она не должна знать, понимаешь, Соня, нужно, чтоб она ничего не знала. Ты слышишь меня?

— Слышу, но я ничего не понимаю.

“Тупая овца!” - раздраженно подумал Макс и снова заговорил.

— Забери меня, пожалуйста из одного места. Срочно! Это на Лиходеева, дом сто сорок восемь, слышишь меня? Квартира справа на третьем этаже, не знаю номер. Только ничего не говори маме! У меня садится телефон, Соня. Ты заберешь меня?

Она замешкалась на секунду.

— Я на учебе, Максим… - девушка явно растерялась, - Да, заберу. Я сейчас возьму такси. Лиходеева, да? Скажи, что с тобой?

— Спасибо, спасибо, Соня. Да, Лиходеева, сто сорок восемь, первый подъезд. Некогда объяснять. Только скорее!

— Выезжаю.

Макс облегченно вздохнул, как вдруг вспомнил.

— Соня, Сонечка, слышишь меня? Соня, возьми с собой шапку, или кепку, любую! Это очень важно! Ты слышишь меня? Соня!

Телефон выключился. Слышала его Соня или нет - оставалось загадкой. Плевать, главно выбраться отсюда. Интересно, как она сладит с этим мужиком? Боже, как же он влип…

Прошло минут десять. Даже больше, наверное, Макс не следил за временем. Зато он следил за хозяином жилья, глядя в глазок. Терпение и силы последнего явно подходили к концу. Он уже не стучал в дверь, только устало угрожал и ругался.

— В последний раз тебе повторяю, пидорас, дверь открывай… Хуже будет… Я не шучу… - он помолчал, ожидая ответа, - Ты слышишь меня, гнида? Я сейчас к соседям пойду… И вызову наряд. Не хочешь по хорошему, будем по-плохому. Ну что?

Максим молчал.

В приступе бессильной ярости мужик стал избивать дверь ногами. Макс отступил пару шагов назад.

— Значит, так ты решил, да, сука? По-плохому будем разговаривать? Ну смотри, гондон, сам напросился. Я иду к соседям, слышишь меня? Я пошел вызывать наряд, мудак!

Последний раз ударив в дверь носком ботинка, он сплюнул и отошел вправо. Макс услышал, как в соседней квартире сработал дверной звонок, раз, другой, третий. Затем мужику открыли. Возмущенный женский голос смешался с голосом Эдуарда (если его действительно так звали), объясняющего ситуацию на высоких тонах.

Макс снова сел на кровать и согнулся пополам, зажав голову между колен. Это был конец.

Дверь соседней квартиры хлопнула. Похоже, мужчину пустили внутрь, чтобы он смог позвонить в полицию.

Максим нервно тер лоб, готовясь к худшему.

И тут в дверь постучали. Совсем легонько, четыре раза. Непохоже, что это опять был владелец квартиры. Максим медленно подошел к двери и посмотрел в глазок.

Перед дверью стояла Соня и нервно озиралась. С опаской глядя в сторону квартиры, где мужик в орал в телефонную трубку, она громким шепотом спросила:

— Максим, ты здесь?

Макс ничего не ответил. Он медленно и бесшумно открыл дверь, и, стараясь не смотреть на Соню, вышел в подъезд. Он нарочно стал к ней спиной:

— Спасибо, Соня, а машина ждет?

— Да, я попросила подождать.

— Я твой должник. Побежали.

Макс аккуратно прикрыл дверь квартиры, и они оба на цыпочках спустились этажом ниже. И еще ниже. Когда они были уже на первом этаже, Соня, шедшая сзади, положила руку ему на плечо и шепотом сказала:

— Макс, я тебе кепку привезла. А зачем она тебе нужна?

Макс остановился и молча развернулся к ней лицом. Брови Сони взлетели вверх от удивления, когда она увидела надпись. От стыда он покраснел так, что натертый лоб не отличался по цвету от щек.

— Кошмар, - наконец выдавила из себя Соня и провела пальцем по лбу парня, - кто тебя так?

— Долгая история. - отвел глаза Максим.

— И не смывается?

— Это, кажется, несмываемый маркер. Так что ты там про шапку говорила?

Соня оторвала взгляд от надписи и открыла свою большу наплечную сумку. Она долго рылась среди тетрадей и методичек, и, наконец, извлекла оттуда ярко-оранжевую бейсболку. Над козырьком крупными ярко-синими буквами было написано:


“Сексом дружбу не испортишь”


— Извини, - сразу стала оправдываться Соня, - у одногруппника взяла. Другой не было.

— Сойдет. - Макс взял кепку и надел козырьком назад.

— Так видно лоб, - покачала головой Соня, - надо повернуть.

Она сняла бейсболку с головы Макса и надела снова, уже козырьком вперед.

— Вот так почти не заметно.

— Это просто праздник какой-то. У меня, по крайне мере. - усмехнулся Макс, - День дебильных надписей на лбу. Но про секс все равно лучше. Спасибо.

— Не за что.

— Пошли в машину.

Они вышли из подъезда и сели на заднее сиденье белой “Волги”. Соня назвала водителю адрес их дома. Когда автомобиль выехал со двора, она повернулась к Максу, уставившемуся в окно, и потрепала по плечу.

— Ну что, рассказывай.

Максим вздохнул.

— Давай-давай. Я тебя выручила, между прочим.

Макс кивнул на водителя.

— Мне при нем неудобно.

— Тогда сначала ко мне зайдем, у меня никого дома нет. Там расскажешь.

Выбора у него не было.

Через пятнадцать минут он, не снимая кепку, сидел на у Сони на кухне и без аппетита жевал лимонные вафли.

— Можешь начинать. Что с тобой случилось? Чья эта квартира была?

— Я не знаю. Я туда просто забежал.

— Как это - ты не знаешь?

— Ну, судя по всему, какого-то Эдуарда. Меня избить хотели, пять человек, нужно было куда-то спрятаться, а там дверь была открыта. Вот я и забежал туда, заперся.

— А потом?

Максим начал раздражаться.

— А потом пришел этот Эдуард. Он, по ходу, куда-то выходил ненадолго, дверь не запер. А я в это время как раз искал, куда деваться. Ну он и начал ломиться… А когда ты приехала, он как раз к соседям пошел. Наряд на меня вызывать.

— Так почему ты ему сразу не открыл? Объяснил бы, так и так… Может, и обошлось бы.

— Так я бы открыл. Если бы не это. - Макс указал пальцем на лоб,

— Точно, - кивнула Соня, - что-то я забыла.

— Он бы мне за одну эту надпись накостылял. А не он, так кто-нибудь еще на улице. Я даже такси вызвать не смог бы, У меня денег нет. Всё эти ушлепки вытащили, которые за мной гнались.

— Это они тебе написали? - Соня многозначительно посмотрела на его лоб.

— Они.

— А почему?

— Да потому, что это правда! - взорвался вдруг Макс.

От неожиданности Соня вздрогнула. На кухне повисло молчание.

— Извини. - сказал Макс, глядя в пол.

Девушка помолчала и тихо спросила:

— Ты… гей?

Гость вздохнул.

— Ага. Ты только матери не говори…

— Я никому не скажу, - Соня старалась придать голосу как можно более доверительны тон, - не бойся.

Еще минута прошла в неловком молчании. Макс больше не ел вафли, просто сидел, глядя в столешницу и ковыряя пальцами скатерть.

— Максим, ты не переживай. Я нормально к этому отношусь, правда, Я никому не скажу, честное слово.

— Спасибо. - Максим поднял на нее глаза, - сейчас к этому редко относятся… нормально.

Соня кивнула.

— Да, страна у нас такая. Слушай, а как ты вообще там оказался? На Лиходеева?

— Ты точно никому не скажешь?

— Я могила.

Макс заговорил нехотя.

— Ну, вообще я познакомился с одним парнем оттуда. То есть, я так думал. Короче, я переписывался с ним на одном сайте знакомств… Для голубых. Я там зарегистрирован.

— Я поняла. - кивнула Соня.

— Так вот, мы с ним вчера списались, с этим парнем. Он сказал, что я ему понравился. Встретиться предложил. Сегодня днем.

— На Лиходеева?

— Да, на Лиходеева, у него дома. Как раз в этом доме, сто сорок восьмом.

— И что?

— И я поехал.

— А он?

— А не было никакого “его”. Это местная пацанва стебалась так. - Макс вздохнул. - Я думаю, они мне писали от имени этого парня. И встречу тоже они назначили.

— Так значит… - лицо Сони выражало испуг, - значит, они тебя там встретили?

— Ага. В подъезде. На втором этаже. Их пятеро было.

— Они тебя били?

— Нет, сначала просто держали. Портмоне вытащили. А один писал мне “ПИДОР” на лбу…

— Уроды…

— …а потом вроде как побить собрались.

— А ты?

— А я вырвался как-то, не помню как. Пнул кого-то. И побежал на третий этаж, а там эта дверь открытая. Дальше ты знаешь.

— Теперь понятно.

Соня внимательно рассматривала Максима. По его внешнему виду она никогда бы не смогла определить, что он… Бедный парень.

— Слушай, Соня, спасибо большое. Ты меня спасла. Должен буду. Можно я теперь домой пойду?

— Да-да, конечно, - затараторила Соня, - конечно, иди. Извини, что задержала.

Соня не отрывала глаз от Макса, пока он обувался в прихожей.

— Знаешь, я в хозтоварах видела такое специальное средство, для удаления следов перманентного маркера. Хочешь, принесу тебе?

— Да ладно. Спасибо, я сам ацетоном сотру.

— Смотри сам.

— Угу.

Макс обулся.

— Слушай, а тебя часто обижают? В универе знают?

Перень устало посмотрел на Соню.

— Нет, конечно. Я почти никому не говорю. А обижают - в смысле бьют?

— Да.

— Ну, иногда. Если кто-то узнал, то обязательно обижает, - Макс усмехнулся, - а иногда все-таки узнают. Хорошо, что не одногруппники.

— Бедный, - покачала головой Соня, - ты, наверное, уже привык все время бояться…

Макс открыл дверь в подъезд, но почему-то не выходил. С полминуты он задумчиво глядел в пол.

— Нет. Не привык.

Он кивнул Соне на прощанье, развернулся и вышел из квартиры.







Шпили-вили


24 мая


Людям свойственно ощущать свое превосходство над другими.

Да, многие это скрывают. Практически все, потому что те, кто не скрывают, тут же подвергаются общественному порицанию, гонениям и распятиям. Но чувство собственной значимости и исключительности - в нашей природе. Каждый, кто реже, кто чаще, задумывается о том, что именно он и есть та самая блестящая монетка в горсти тусклой человеческой мелочи, которая и сверкает ярче, и вообще одна такая особенная на весь тираж.

Такие мысли посещали и Данила, и он, как человек благоразумный, держал их при себе. При себе, но под рукой, чтобы в любой момент иметь возможность потешить ими свое самолюбие. Сравнивать себя с другими в свою пользу - вообще очень изысканное удовольствие.

Сейчас, например, он этим и занимался. Получал удовольствие от сравнения. Шел урок литературы, пятый урок в расписании. Сосед Данила по парте играл в PSP, девчонки на передней парте сидели в аське, с камчатки доносился храп. А Данил читал. Да-да, читал на уроке литературы, и был втайне очень горд собой. Пусть читал он и не Пастернака, как предусматривалось программой, а Пулмана, который к этой программе вообще отношения не имел. Зато читал.

Толстый томик из трилогии “Темные начала” лежал у него на коленях, и Данил изредка отрывался от чтива, поднимая взгляд на старенькую преподавательницу. Она воодушевленно рассказывала что-то о единстве поэзии, жизни и природы в лирике поэта. Но о поэзии и природе слушать было как-то неинтересно, а о жизни, как казалось самому Дэну, он и так все знал.

А вот Пулман - это интересно. Параллельные миры, небесная сталь и арктические снега. Данилу казалось странным, как могут его сверстники не читать книг. Какая скудость вображения, наверное, свойственна тем, кто в жизни не прочел по собственному желанию ни одного произведения. Такую брешь в кругозоре не смогут восполнить никакие, даже самые высокохудожественные фильмы.

А вот он, Данил, читать любил. Не все подряд, конечно, а только хорошие книги. Пусть они и не всегда совпадали со школьной программой, но они, тем не менее, делали жизнь ярче. Значительно ярче, чем баскетбол, “Варкрафт” и алкогольные коктейли, хотя все это Данил тоже любил.

Он закрыл книгу, убрал в сумку и обвел одноклассников презрительным взглядом. Иногда он позволял себе делать это, когда никто не видел, так что задавакой его никто не считал.

Прозвенел звонок, и все засобирались домой, игнорируя диктуемое старушкой-учительницей домашнее задание. К счастью, урок был последним.

— Че читал? - спросил у Данила сосед по парте, выключив свою PSP.

— Филип Пулман. “Чудесный нож”.

— Не знаю таких, - усмехнулся тот, - давай, до завтра, я погнал.

“Да ладно?” - подумал Данил, но только молча кивнул соседу. Здесь разговор о современной литературе поддержать могли разве что пара ботанов, с которыми Данил не общался. А обсуждал прочитанное он только с одним другом, который, к сожалению, учился в другой школе.

С ним, кстати, он мог поговорить вообще обо всем, а заодно выпить пива и поиграть “Линейку” и “Доту”. Со Степой Карецким. Дэн знал его с детского сада, там они были в одной группе. Более старого друга у него не было. Они жили в одном дворе, занимались в одной баскетбольной секции, болели за одну и ту же команду. Мама Данила называла Степу “сынок”, мама Степы звала Дэна “родной”. Карецкий знал, на какой из их многолюдных пьянок Данил расстался с девственностью. А тот, в свою очередь, помнил, где в комнате Степана лежит спрятанный от матери бонг. Иногда Степа с улыбкой предлагал Дэну выпить апельсинового сока, зная, что у него аллергия на цитрусовые. Данил любил интересоваться у друга, куда он полетит отдыхать на каникулах. Ему одному было известно, как Степан боится летать на самолете, да и вообще высоты. Только Карецкий поддерживал Данила во время развода его родителей. Только Дэн знал, как тяжело переживал Степа смерть своего деда. В общем, они были лучшими друзьями.

В последнее время общались они мало: на носу были выпускные экзамены, которых все старшеклассники ждали с суеверным ужасом. Репетиторы и домашние задания отнимали у обоих уйму времени. Кроме того, оба имели собственный круг общения и гуляли в разных компаниях. Учились тоже далеко друг от друга: Данил - в ближайшей к дому языковой школе, а Степа - в физмат лицее в южной части города, а потому пересекались нечасто. К концу девятого класса Дэн бросил баскетбол, так что они с Карецким давно перестали видеться даже на тренировках. Короче, за последние пару лет общение их стало гораздо более редким.

Дэн поймал себя на мысли, что скучает.

“Надо бы ему сегодня позвонить, - подумал он, доставая плеер и распутывая наушники, - может, погулять сходим. Карецкий, наверное, уже третью часть прочитал.”

Степа последнюю книгу трилогии действительно прочитал. Об этом он рассказал Данилу вечером, когда они уже целый час сидели в гостях у какой-то страшненькой Степиной знакомой. Помимо их двоих к его знакомой пришло еще человек десять парней и девчонок из лицея, с половиной из них Дэн даже не был знаком. Но это его не волновало. Карецкий утащил из кухни пару бутылок дешевого коньяка, которые принесли с собой другие гости, а Дэн принес колу. Через некоторое время гости о коньяке уже не помнили, потому что других напитков в наличии имелось предостаточно. А друзья ни с кем, кроме хозяйки даже не поздоровались - просто сидели вдвоем на диване и болтали, мешая коньяк с колой и не обращая на окружающих ни малейшего внимания. Оба успели соскучиться, и общества друг друга им вполне хватало.

— Так и чем там заканчивается, а? В третьей книге?

— Если я тебе расскажу, будет неинтересно. Смысл читать, когда знаешь, чем закончится?

— Ну хоть про Уилла и Лиру скажи. У них там будут шпили-вили? Будут, нет?

— Сам читай. Для меня их шпили-вили не главное. У меня сейчас свои есть, в отличие от некоторых. Так-то.

— И у меня все есть, - обиженно буркнул Дэн, - и шпили, и вили.

Он ненадолго замолчал, пытаясь вспомнить что-то важное, что было упомянуто в беседе. Но, то ли алкоголь был тому виной, то ли царящий в квартире хаос и шум, он никак не мог сосредоточиться на ускользнувшем вопросе. Так и не вспомнив, Дэн подумал: “Черт с ним, само придет…”, и спросил о том, что помнил:

— А ты, Карецкий, хоть одну книгу читал, где не было про любовь?

Степа посмотрел на друга удивленно.

— В смысле - про любовь?

— Ну, в прямом смысле. Про любовь мужчины и женщины. Или мальчика и девочки. Юноши и девушки. Короче, лиц противоположного пола. Я не про детские книжки, естественно.

— Понял, - кивнул Степа и задумался, - по-моему, читал. “Маленький принц”, она не совсем детская. Хотя нет, там у Принца была Роза… Получается, любовь. А вот, вспомнил, “Над пропастью во ржи”.

— Не считается, он там был влюблен в девушку своего соседа по комнате.

— Точно. Окей, “Белый Бим, черное ухо”.

— Это же про собаку.

— Ну и что? Сам просил припомнить, я и припомнил.

— Ладно, не важно. Я просто не понимаю, почему в каждой нормальной книге, где про людей, а не про собак, обязательно есть любовная линия. Ну, за редким-редким исключением. Даже если там про космос, про войну, про пиратов, про что хочешь - все равно впихнут туда каких-нибудь влюбленных.

— А что в этом плохого? Людям нравится про любовь читать. Даже тебе.

— Кто тебе сказал? - возмутился Дэн.

— Ты сам у меня спрашивал про шпили-вили в третьей части, - улыбнулся Степа, - а значит, тебе интересно. Так-то.

— Да просто хотел знать, завалит он ее, или нет, - ехидно признался Данил, - а на остальное мне по барабану. Ты шпили-вили и шуры-муры не путай.

— Твое дело, - пожал плечами Степан, - я, например, только в детстве куски текста, где про любовь, пропускал. Читал только про космические корабли и гладиаторов. А сейчас мне и про любовь нравится. Так трогательно иногда бывает… Читал “Полковнику никто не пишет”?

— Нет, не читал.

— Там главный герой - совсем дедушка, а бабушку свою все равно очень любит. Прям как мои старики были… - он вздохнул и отхлебнул из стакана. - Так что не вижу ничего страшного. Любовь - это хорошо.

— Нету любви. - неожиданно сказал Дэн.- Я в нее не верю.

— Это почему? Я что-то не помню, чтобы тебе кто-то сердце разбивал или что-то такое.

— Да причем тут сердце? Я в нее просто не верю, безо всяких психологических травм.

— Тогда почему ты так решил?

— Методом логических рассуждений.

— Давай поподробней, - Степа поудобнее расположился в кресле, - надо же, сто лет тебя знаю, даже не думал, что ты такой циник.

— Я не циник, я реалист. А реалии суровы. Есть три реалии: серотонин, дофамин, эндорфин. Вот и вся любовь…

— Про гормоны мне можешь не рассказывать, - перебил его Степан, - если бы все дело было только в них, мы любили бы всех подряд, а не какого-то конкретного человека.

— Ну почему? Полового партнера выбирают по целой куче всяких критериев: возраст, внешность, запах… Кто подошел больше всех, на того твоя “любовь” и направляется.

— А как ты тогда объяснишь, что крутой мужик влюбляется средненькую или страшненькую девчонку? И наоборот? Не могут ведь все влюбленные идеально биологически подходить друг другу. Это невозможно.

— … и необязательно. Есть еще психология. Этот твой крутой мужик может сам не знать, что его средненькая краля подсознательно у него ассоциируется с матерью, например. Мужчины часто так выбирают партнерш. А может, она вообще на мужика похожа, а он - латентный гей? Я, конечно, в тонкостях не разбираюсь. Так, образно.

Степа покачал головой с разочарованно-удивленным видом.

— Тебе не кажется, что как-то все сложно? Почему нельзя допустить, что люди просто влюбляются, и все?

— Да не влюбляется никто. Просто впадают во взаимную зависимость. Физически-психологическую. А иногда - еще и в материальную.

— Дурак ты, Дэн. Подумай сам: вот зачем нормальному успешному мужчине впадать в какие-то зависимости? У него все есть: и деньги, и развлечения, и поклонниц навалом. Но он ведь все равно рано или поздно от всех них отказывается. И женится. Как еще можно объяснить такой чокнутый поступок, кроме как любовью? - Степа сделал паузу, - Вот именно, никак. Так-то.

Данил усмехнулся.

— А теперь послушай сюда: так всегда было и всегда будет. Брак – это вообще отдельныйразговор. Хочешь, я расскажу свою версию того, как появился брак?

— Валяй.

— Так вот. Жили-были давным-давно на Земле счастливые мужики. Такие, как раз, как ты сказал, только первобытные. И, соответственно, женщины. И размножались все, повинуясь инстинкту, да и вообще размножаться - это довольно весело. Самец мог хоть каждый день новую самку заводить: во-первых, он полигамный, во-вторых, никаких моральных запретов на это не было. Так же и самка могла менять осеменителей как хотела. Только проблема в том, что рано или поздно эта самка беременела.

— Логично.

— Ага. Мужики, значит, могли охотиться, бегать, себя кормить. А самка мало того, что сама по себе ни бегать, ни охотиться нормально не умеет, так теперь еще и с пузом. В общем, недолго жили эти брюхатые: их либо съедали хищники, либо они умирали от голода, не в силах себя и дите прокормить. А вместе с ними умирало потомство.

— Ну?

— Баранки гну. Надо было что-то делать, чтобы с потомством все было нормально. И с матерью, соответственно, иначе кто будет еще пятнадцать лет за дитями смотреть? Тогда брак и появляется. Если самец узнает, что самка от него беременна, ему приходится ее кормить и охранять, чтобы с ребенком все было хорошо. А потом и ребенка в придачу кормить и охранять всю оставшуюся молодость. За это самка ему позволяла сколько угодно ее дрючить и клепать новых детенышей. Самец мог, в принципе, и десяток детей наделать с разными красивыми самками. А вот накормить десяток жен и детей он мог редко. Поэтому пришлось ему оставаться привязанным к одной самке, пока детеныш не подрастет. А подрос - делай что хочешь, только все самки уже давно понарожали детей и живут с другими мужиками. А молодым и красивым самкам, которые еще без приплода, ты нафиг не нужен, слишком старый. Вот и приходится оставаться со своей старушкой, продолжать ее кормить и содержать, чтоб иметь хоть какой-никакой секс. Такая история.

— Ну, ты даешь, - рассмеялся Степа, - целый трактат можешь написать. Только твоя эта историческая модель все равно многого не объясняет

— Чего, например?

— Ну, например, почему мужчины сегодня женятся на одиноких женщинах с детьми. Эти мужчины могли бы своих детей иметь, а вместо этого чужих растят. Потому что любят их матерей.

— Фигня, - отрезал Данил, - любовь тут вообще не причем. Давай вернемся к первобытным людям.

— Давай.

— В любом древнем племени по-любому был вождь. Большой и красивый. Всем женщинам в племени он нравился, они сами ему на шею вешались. Ну, а он клювом не щелкал и заделывал с этими фанатками ребенков.

— Ага.

— Ну вот. Только растить всех этих ребенков ему некогда, потому что он - вождь и впереди планеты всей. Ему надо управленческими делами заниматься и племя на себе тащить, а не с детенышами сидеть. В то же время есть в племени и другие самцы - наоборот, хилые и некрасивые, и ни одна приличная самка им не дает. И вот решение всех проблем: страшные, никому не нужные самцы берут на себя обязанность кормить и содержать самок вождя и их детей, пусть дети и не от них. А за это получают от самок секс, которого им так хочется. Ну и наоборот: самка, значит, дает этому плебею доступ к телу, чтоб не помереть с ребенком от голода. Хотя ей этот страшненький самец и не нравится. Гармония, порядок и все довольны. Логично?

Степан был уже изрядно выпивший и соображал туго, однако, капитулировать не собирался.

— Не впечатляет. Складно говоришь, конечно, Дэн, но как-то неубедительно. По твоему, величайшие гении искусства веками посвящали произведения инстинкту размножения? Я не верю в это. Я не верю, что твои или мои родители, бабушки, дедушки создавали семьи и растили детей потому, что так им велела химия в голове или законы общества. - он сделал паузу. - Солдаты на войне умирали, выкрикивая напоследок имена своих женщин. Это из-за дофамина, по-твоему? А жены, которые ждали годами своих мужчин из военных походов, не уверенные даже, что они еще живы… Нет, Дэн. Такого быть не может.

— А я никого и не заставляю верить… или не верить.

Данил и сам уже чувствовал, как мысли мешаются в голове, не желая выстраиваться в логические цепочки. Коньяк давал о себе знать, и спорить стало лень. Он сказал:

— Просто это моя точка зрения. Что незачем искать глубокий смысл там, где его нет. Можно просто наслаждаться жизнью. - тут он задумчиво почесал затылок и добавил: - А гении искусства… Пусть в своих произведениях про космолеты больше пишут. Мне про космолеты интереснее.

Еще через час слегка протрезвевший Дэн засобирался домой, а Степа провожал его в прихожей.

— Надо почаще видеться, мужик. Я скучаю, серьезно. - Дэн приобнял Степу за плечи и тяжело вздохнул.

— Надо, - согласился Карецкий, - я тоже скучаю. И мама постоянно про тебя спрашивает, кстати. Только у меня такая запара с этой физикой… У репетитора по два часа в день. Вешаться хочется.

— Верю. Та же фигня с немецким.

— Я тебя наберу на неделе, когда у меня тренировки не будет. Давай, - он пожал Данилу руку и похлопал по плечу, - увидимся.

Дэн собрался уже выйти из квартиры, но вдруг резко остановился и развернулся к другу.

— Вспомнил!

— Чего вспомнил? В комнате что-то оставил? Щас притащу…

— Да нет, Карецкий… Я спросить у тебя хотел, но забыл что. А теперь вспомнил.

— Ну?

— Помнишь, ты там, на диване, про шпили-вили говорил?

— Нет, - мотнул головой Степа, - это ты говорил. Про последнюю книгу.

— Да, я говорил. А ты сказал, у тебя и свои есть…

— Кто?

— Шпили-вили! Сказал, у тебя и так все здорово и регулярно.

— Да? Ну, это я преувеличил. У меня тогда, скорее, шуры-муры. А до шпилей-вилей мы еще не дошли. Рано, говорит.

— Серьезно? - Дэн огляделся и спросил вполголоса: - А с кем? С кем шуры-муры-то? Кто говорит, что рано? Давно мутите?

— Давай в другой раз, а? - отмахнулся Степан, - долгая история… Есть там одна… Короче, в следующий раз расскажу подробно, окей? А тебя машина ждет.

— Смотри мне, - улыбнулся Дэн, - покажешь потом ее.

— Куда я денусь. Давай, вали уже.

Данил шутливо отдал честь и нетвердой походкой направился к лифту.



Rush


20 июня


Есть мнение, что каждая девочка мечтает когда-нибудь надеть белое платье. Не просто надеть, естественно, а еще и глаза подругам помозолить. Выйти замуж в нем, то бишь. Наверное, так оно и есть. Соня не могла припомнить, мечтала ли она о чем-нибудь подобном в детстве, но, наверняка, мечтала. Она девочка все-таки. В недалеком прошлом.

Знаете, как говорят? “Бойся своих желаний, они имеют свойство сбываться”. Бредово звучит. Зачем бояться того, чего желаешь? Мечтаешь ты, например, стать миллионером. И раз - выигрываешь в лотерею миллион. Чего тут бояться? Разве что, если мелочью выдадут. Бывало всякое. Тысяча тысяч мелких монеток - это страшно, бесспорно.

Но сегодня Соне показалось, что она постигла глубинный смысл этого афоризма. Последние минут пять она стояла, пытаясь вспомнить, мечтала ли она о свадьбе в радужном детстве и разглядывала пышную юбку своего белого платья. Точнее, не совсем белого, а кремового, с такими же кремовыми шелковыми розами на лифе, перламутровыми оборками вокруг талии, золотистым шлейфом позади и темно-коричневыми комьями сырой грязи на подоле. Фата тоже была вся в грязи, как и длинные бархатные перчатки - они валялись скомканные на земле у ее ног. Туфли постигла та же грязная судьба. Руки Сони были по локоть в земле, от маникюра остались одни воспоминания. “Свинья, - подумала Соня, вычищая грязь из-под ногтей, - как будто прямо руками копала, без лопаты”. Лопата, кстати, стояла тут же, в паре шагов, воткнутая в рыхлую землю, с кусками налипшего дерна даже на черенке. “Интересно, это я об лопату испачкалась? Или лопата об меня? - Соня взяла некогда кремовую перчатку и протерла ею черенок, - Наверное, и то и другое”.

К несчастью Сони, жара спадала. Да-да, к несчастью. Именно благодаря аномальной июньской жаре, из-за которой с девушки сошло уже семь потов, в городском парке днем было безлюдно. Но Соня провела здесь уже часа два. Солнце опускалось за горизонт, воздух свежел. Еще час, и на аллеях появятся прохожие. Скучающие горожане, вынужденные весь летний день провести в душных квартирах, офисах, даже в своих автомобилях с хорошими или плохими кондиционерами. Утомленные постоянной жаждой, духотой, нытьем детей и жен, и прочая, и прочая. Вот выйдут они прогуляться, подышать воздухом. И найдут её здесь, в тихой восточной части парка у оврага, рядом с трансформаторной будкой. Невесту с лопатой, рюкзаком и почти

закопанным свежим трупом.

Соня торопилась. Она разровняла землю и прикрыла могилу аккуратно срезанными кусками газона. Она успела посмотреть достаточно криминальных триллеров, чтобы хорошо знать, как маскировать могилы в парках. Она сложила в рюкзак фату, перчатки, грязные влажные салфетки, которыми вытирала руки и лицо. Правило всех детективных романов - не оставлять после себя улик. Жаль, лопату нельзя было положить в рюкзак. Едва ли таксист воспримет ее как должное“. Как будто остальное в глаза не бросается.” - усмехнулась про себя невеста. Все из-за этого маленького извращенца, маменькиного сынка Макса, ее соседа… Чуть не описался пока вез ее сюда. Ее, и тело, и лопату. Обратно отвезти отказался, сопляк. Впрочем, и на том спасибо. Остается надеяться, что он будет молчать. Это в его интересах.

Но с лопатой нужно было что-то делать.

Еще три влажные салфетки, чтобы вытереть черенок. А как же, отпечатки пальцев. Второе правило - никаких отпечатков. Спасибо западной киноиндустрии. Соня огляделась по сторонам. Бежать и прятать инструмент в овраге - слишком долго, здесь оставлять - подозрительно. Слава Богу, рядом нашлись кусты. “Главное, чтобы там не было рояля.” - почему-то думала Соня, пряча лопату за ветками. Вроде, с конспирацией все. Осталось вытереть туфли.

Соня не успела нагнуться, так и осталась стоять, сжимая в руках очередную влажную салфетку и наблюдая, как газон перед ней накрывает тень. Тень появилась неожиданно. Небольшая круглый сгусток темноты, который стремительно увеличивался, словно под ее ногами растекалась мутная лужа. Тень полностью накрыла могилу, и Соня машинально отметила про себя, что так границы срезанного газона выглядят еще неприметнее. Она не отрывала глаз от земли, пока неожиданный грохот слева не заставил ее подскочить на месте от ужаса. Она отпрянула от трансформаторной будки, на которую из ниоткуда обрушилось что-то большое и бесформенное, ядовито-синего цвета.

— Твою мать… - выругалась Соня в голос, споткнулась на ровном месте и упала. Сидя на земле, она в страхе наблюдала, как синяя масса опускается на землю, медленно сморщиваясь, уменьшаясь в размерах. Через несколько секунд около будки лежал уже огромный раздутый синий мешок с широкими черными полосами. Ткань опала полностью, обозначив под собой контуры чего-то продолговатого. Несколько мгновений Соня боролась с охватившей ее паникой.

— Парашют. - наконец произнесла она, почему-то вслух, - Это па-ра-шют.

Соня опомнилась и встала, на автомате поправляя юбку - все-таки, она была девушкой до мозга костей. Сердце колотилось так сильно, что она слышала собственный пульс. Он напоминал стук капель по стеклу во время ливня, такой же частый и оглушительно громкий. Она изо всех сил старалась соображать.

А это ей и в обыденных ситуациях не всегда давалось легко.

Парашютисты здесь не были редкостью, в городе имелся парашютный клуб. Любители экстрима традиционно совершали прыжки каждую пятницу за городом, либо здесь, над городским парком. Приземлялись они в овраге. По пятницам над парком кружил вертолет, а дети сбегались к оврагу понаблюдать прыжки вблизи. По дороге на работу Соня любила смотреть из окна автобуса на разноцветные парящие купола и крохотных, наверняка чертовски напуганных человечков, висящих под ними, которые медленно исчезали в котловане. Иногда она развлекала себя фантазией, что в овраге плещется раскаленная лава или бушует пожар.

“Сегодня пятница? - спросила себя Соня, и сама себе ответила: - Нет, четверг. Свадьба была назначена на четверг. Интересно, какого черта?”

Она долго смотрела на парашют, точнее, на того, кто лежал под ним. Очевидно, бедняга немного промазал. Хотя это, скорее, ошибка инструктора. Соня посмотрела вверх. Вертолета видно не было. Странно, как она его не услышала. Впрочем, неудивительно. У нее были дела поважнее, чем прислушиваться к местной флоре и фауне.

Девушка снова уставилась на купол. Парашютист не двигался. Неудивительно, с такой высоты треснуться о будку. Может, даже головой. Может, даже всмятку. “Только этого еще не хватало, - расстроено думала Соня, - второй труп за сегодня. А еще говорят, понедельник - тяжелый день. Как же.”

Отхлынувший ненадолго страх охватил ее снова. А что, если он правда мертв? Или при смерти? Что, бросить его умирать здесь? Это с одной стороны. А с другой, он вполне может быть жив-здоров, просто напуган или без сознания. В здравом уме и твердой памяти, как принято говорить. Интересно, что он успел увидеть и запомнить? Что, если скоро его найдут, и он всем расскажет про увиденное? Навряд ли он не придаст значения невесте, закапывающей могилу в парке. А уж полиция тем более.

Все эти вопросы и предположения пронеслись в голове Сони за считанные секунды. Единственный вывод, к которому она пришла, состоял в том, что решения принимать рано. По крайней мере, пока она точно не выяснит, что с ним.

Этим невеста и занялась.

Медленно, пугаясь каждого шороха, Соня приблизилась к парашюту. Она села на колени и чуть-чуть приподняла край купола. Материал был похож на капрон, и оказался гораздо легче, чем Соня предполагала. Помешкав еще секунду, она зажмурилась, схватилась за край двумя руками и резко сдернула парашют.

Открыв глаза, Соня облегченно выдохнула. Или разочарованно. Никаких луж крови, размозженного черепа, открытых переломов. Человек, лежащий перед ней на земле, не имел на первый взгляд никаких видимых повреждений или травм. Он лежал на боку (на спине у него был большой ранец и подвесная система) с закрытыми глазами и раскинутыми в стороны ногами и руками. Если бы он был в вертикальном положении, могло бы показаться, что он замер, изображая бег. И это было бы забавно, если бы незнакомец подавал хоть какие-то признаки жизни.

Соня внимательно осмотрела парашютиста, боясь даже прикоснуться к нему. Мужчина. Нет, парень. Скорее, даже мальчик лет семнадцати, лицо совсем молодое, хотя телосложение крепкое. Лицо умиротворенное, губы приоткрыты, совсем как у спящего. “Странно.” - подумала Соня, разглядывая его одежду. Она никогда не видела, во что одевают спортсменов для прыжка, но сомневалась, что это джинсы, кеды и толстовка, как на этом парне. В ее воображении Соне представлялось что-то вроде теплого водолазного костюма (воображение у нее было богатое), а никак не повседневная одежда. Тут Соня поняла, что отвлеклась. Она приблизилась к парню на коленях и легонько потрепала по щекам.

— Эй, ты живой?

Молчание.

Она усилила шлепки, даже дала пару увесистых пощечин. Не без удовольствия, кстати. Бедолага не реагировал. Тогда, вспомнив то, чему ее учили на курсах санитаров, Соня расстегнула его толстовку и начала искать пульс на шее, расположив пальцы по бокам гортани. Она нажала в нескольких местах прежде, чем ощутила упругую пульсацию под кожей. Тут же она заметила, что его грудь медленно вздымается и опускается.

— Живой! - радостно воскликнула девушка, - Просыпайся давай!

Но ни шлепки, ни щекотка не помогали. Парень лежал овощем. Соня руками приоткрыла его рот, чтобы проверить, не запал ли его язык в дыхательное горло. Нет, дыханию ничто не препятствовало. Соня ощупала его голову. Густые вьющиеся волосы парня мешали, но не настолько, чтобы она не нащупала над правым ухом крупную припухлость, синяк или гематому. Парень действительно ощутимо ударился головой, возможно, даже получил сотрясение. И приходить в себя, похоже, не собирался.

Соня задумалась. С одной стороны, её очень обрадовало, что неудачливый парашютист оказался жив. Все-таки, несмотря на циничные перипетии судьбы, смерти она никому не желала. Более того, на ее счастье он был не в состоянии бежать в ближайшее отделение с рассказом об увиденном или вызывать полицию. Пока. С другой, этот неожиданный свидетель мог прийти в себя в любую минуту, а доподлинно выяснить, что же он все-таки успел углядеть, было невозможно, пока он не очнется. Такой вот замкнутый круг. Посему выходило, что оставить парня здесь было бы крайне непредусмотрительно.

Ждать, пока несчастный придет в себя? Тоже рискованно. Пусть даже он ничего не помнит. Но свою странную спасительницу потом точно не забудет. А если помнит? Даже думать страшно. Можно, конечно, уговорить молчать. Апеллировать к совести - Соня ведь могла назваться его спасительницей. А если не уговорит? Если он просто без разговоров побежит в полицию? Тут уж она точно будет бессильна. Останется только сдаться на милость стражей закона.

Но и тащить его без сознания с собой на дачу то еще сумасшествие. Соня на минуту представила себя таксистом. Что она бы подумала, увидев девушку в подвенечном платье с мальчиком без признаков жизни на руках? Даже на ее жениха он не смахивал - слишком молод, да и одежда не подходящая. Что, если он в такси очнется?…

А время подходило к концу. В глубине парка Соня услышала собачий лай - на прогулку уже вышли помешанные собачники со своими питомцами. Растекаться мыслью по древу времени уже не было. Соня достала из рюкзака телефон и вставила новую сим-карту (на пути сюда она специально попросила Макса остановиться у магазина и купить ее, свою она выбросила где-то по дороге из церкви). Она набрала первый вспомнившийся номер такси - единица, семь, пять. Такси “Rush”, кажется. Туда она часто звонила, когда задерживалась в офисе после десяти. Приятный женский голос спросил, куда подать автомобиль.

— Городской парк, восточная часть.

— К сожалению, я могу направить машину только к пункту “Городской парк”. А уточнить вы можете, когда вам перезвонит водитель.

— Замечательно. А долго ждать?

— Пять-семь минут, к вам подъедет серый “Пежо”, номер 42-61, ожидайте звонка. Всего доброго!

— Спасибо.

Соня бросилась к лежащему без чувств незнакомцу. У нее еще было время, чтобы упаковать парашют в его ранец.

Ждать долго действительно не пришлось, водитель перезвонил даже раньше, чем прошли пресловутые пять минут.

— Здрасьте, машинку заказывали?

— Заказывала.

— Так я на месте.

— А вы не могли бы подъехать в восточную часть, ближе к оврагу? - Соня изо всех сил старалась быт вежливой, - Вам немного вперед проехать, направо, еще метров двести и опять направо.

— А что, выйти к центральному входу никак? - разочарованно спросил водила.

— Понимаете, форс-мажор. Подъедьте, пожалуйста…

— Мажоры… Одни мажоры… - буркнул ослышавшийся таксист, - ладно, сейчас буду.

Увидев приближающийся автомобиль - серебристый Peugeot 406 - девушка постаралась придать себе как можно более встревоженный вид. В принципе, усилий почти не потребовалось.

Водитель остановился метрах в пяти, опустил стекло и озадаченно посмотрел на Соню.

— Вы, что ли, такси вызывали?

Тут его взгляд остановился на лежащем на земле парне.

— Ё-моё, что тут у вас творится? - он вышел из машины и медленно подошел к парню, почесывая лысину. Выглядел он явно напуганным.

— Понимаете, - бросилась к нему Соня, - это мой брат. Он эпилептик. С ним бывает, знаете - грохнется на месте и лежит. Его домой надо… к бабушке. Она у нас врач.

— Что ж это вы… С эпилептиками по паркам гуляете одна. - мужчина смерил ее взглядом, - Еще и в таком виде… Маскарад у вас тут, что ли?

— Долго объяснять, - Соня смотрела на него умоляюще, - нам домой надо.

— А может скоряк вызвать, а? - водитель явно сомневался. Еще бы. Всякие бывают клиенты. Но чтоб припадочного в машину тащить - этого ему хотелось меньше всего.

Соня пыталась выдавить из себя слезы, но безуспешно. Видимо, от шока. Зато скорбная гримаса вышла отменная. Плюс ни с того ни с сего она начала заикаться. Причем, совершенно неумышленно.

— Н-не надо ск-ск… - она вкладывала в свои слова весь имеющийся запас уверенности, - скорую. У н-нас ба-ба-бабушка врач… Нам нужно… Н-н-нужно быстро д-домой…

— Ладно, ладно, не переживайте, барышня, - водила и сам уже паниковал, но легонько тряс ее за плечи, чтобы успокоить, - сейчас поедем. Сейчас я вас отвезу. Все будет хорошо с вашим пацаном.

— Спа-спа-с…

— Я понял. Помогите поднять его, что ли?

Мужчина подошел к новоявленному эпилептику со строны головы, наклонился, но, кажется передумал. Тогда он обошел его и крепко схватился руками за его лодыжки.

— А вы за руки берите, ясно, да? Повыше поднимите, повыше… А то головой об землю как стукнется…

“Пусть стукается, хуже не будет.” - подумала Соня, но ничего не сказала. Тем более, она хорошо знала, что хуже может быть всегда. Она тоже нагнулась и взяла парня за запястья.

— Потащили! - скомандовал таксист.

Парень оказался гораздо тяжелее, чем думала Соня. Возможно, из-за ранца с парашютом за его спиной. Тем не менее, они быстро донесли его до машины. Соня открыла дверь, а водитель сам аккуратно уложил несчастного на заднее сиденье. Мужчина отдышался.

— Вот и все.

— С-с-сейчас! - вспомнила Соня и вернулась к трансформаторной будке. Там она взяла свой забытый рюкзак с педантично собранными уликами и еще раз внимательно огляделась напоследок. На том месте, где минуту назад лежал парень, сейчас был какой-то небольшой предмет. Соня подняла его и принялась рассматривать на ходу. Предмет оказался нераспечатанной пачкой “Lucky Strike”. “Видать, из кармана у него выпала. - подумала она, - Надо же. Даже сигареты им с собой дают. Странный какой-то парашютист.”

Подобрав подол пышной юбки, Соня села на переднее сидение и поставила рюкзак на колени, молясь про себя, чтобы ее братишка сзади не решил вдруг очнуться посреди пути.

— Боткина, пятьдесят восемь. - Соня, наконец, перестала заикаться.

— Это в частном секторе, что ли? - водила изучал маршрут на дисплее GPS-навигатора, - Далековато. Выйдет на четыреста… Даже пятьсот. Сейчас дворами придется, а то как остановят… А тут ваш родственничек на заднем сиденье. Деньги-то есть?

Соня молча кивнула.

— Ну поехали, значит.

“Наконец-то.” - подумала Соня.

Таксист вырулил из парка, и уже через сто метров серый “Пежо” нырнул во дворы.




Кредо

Шесть лет назад

Есть такая штука - везение. По крайне мере, так принято считать.

Хотя Соне ее мама с детства твердила, что никакого везения в помине нет. Она говорила: “Терпение и труд все перетрут”. Такая пословица. Она говорила: “Если будешь много работать, то у тебя будет все, что хочешь. А если не прикладывать усилий, то никакое везение не спасет”.

Так говорила Сонина мама. В их семье, в их маленькой семье принято было считать, что нет на свете людей везучих и невезучих, а есть трудяги и лентяи. Когда Соне было четырнадцать, мама принесла с работы и прикрепила кнопками над Сониным столом шутливый плакат. Или полушутливый. А в Сониной ситуации - так вообще нисколько не смешной. Строгим черным шрифтом на нем было написано:


"Любишь роскошь? Надоело быть нищим? Хочешь стать знаменитым? Считаешь, что достоин большего, чем имеешь?

ТЕБЕ ПОМОЖЕТ АДСКИЙ ТРУД!"


Да-да, именно так, заглавными буквами. Соня видела плакат каждый день на протяжении четырех лет. Каждый день она читала надпись на нем, как молитву. Мама советовала ей делать это почаще. Она говорила, что надпись на плакате можно назвать ее жизненным кредо.

Помогло ли это кредо Сониной маме? Наверное, да. Она работала директором кондитерской фабрики. Для матери-одиночки без высшего образования в той стране стать директором хоть чего-нибудь - большое достижение. А кондитерской фабрики - так вообще нонсенс. Но речь сейчас не о Сониной маме. Речь о Соне.

Именно о Соне, которая вставала в шесть утра каждый будний день, и в восемь - по выходным. О Соне, которая затем делала зарядку и пробежку, независимо от сезона и погоды. Которая всегда хорошо завтракала и никогда не брала карманных денег. Которая каждый день проводила за домашним заданием не меньше трех часов. А еще училась в музыкальной школе по классу испанской гитары и занималась английским языком у репетитора с семи лет. Гуляла только с единственной подругой в торговом центре по субботам, пробовала алкоголь три раза в жизни и никогда не курила. Сама делала в квартире уборку каждый вторник. Читала Габриэля Гарсиа Маркеса, Джека Лондона, Федора Достоевского и О. Генри. И очень хотела стать врачом.

Наверняка Соня делала бы неплохие успехи в спорте, если бы не подвернула на физкультуре ногу, наступив на собственный шнурок. Дважды. С тех пор тренер не рисковал давать ей физичекие нагрузки. А мать запретила заниматься в секции по волейболу.

Не исключено, что Соня была бы очень крепкой и здоровой девушкой. Если бы не заболела в четыре года брюшным тифом после похода с мамой в поликлинику. Проблемы с желудком и обменом веществ остались с ней, похоже, навсегда.

Соня имела неплохие способности к игре на гитаре, слух и голос. Она могла бы играть в группе, на школьных концертах и вообще быть душой компании. Но не была. На первом же ее школьном выступлении на гитаре лопнула струна. На втором она сорвала голос. Наконец, когда Соня была в восьмом классе, ее покусала бездомная собака. Покусала не сильно, пару раз ухватила за ногу, но напугала порядочно. С тех пор девочка панически боялась собак, плохо спала, а главное - начинала заикаться в любой стрессовой ситуации. Такая ситуация случилась, когда Соня решилась выступить на школьном вечере выпускников через год еще один раз. В последний раз.

Вполне возможно, Соня имела бы идеальную репутацию в школе и пользовалась бы уважением учителей и одноклассников. Но в шестнадцать лет, в новогоднюю ночь, после одного бокала шампанского она вышла из дома по просьбе мамы - купить сыр в круглосуточном супермаркете. По дороге она поскользнулась и растянулась на льду. Проезжавший мимо полицейский патруль обшаривал район в поисках буйной пьяной молодежи. Полицейские подняли Соню и попросили “дыхнуть в трубочку”. Когда Соня попробовала объяснить ситуацию, у нее от волнения начался очередной приступ заикания. Сотовый телефон она оставила дома. В итоге полицейские, не стараясь особо вникнуть в суть происходящего, поместили Соню в вытрезвитель. Законное право на звонок девушка, разумеется, получила, но в Новый Год дозвониться до близких не всегда получается. Не получилось и тогда. В итоге все злоключения Сони в вольном пересказе сотрудников отделения попали к директору, а чуть позже стали достоянием всей школы. Из вытрезвителя Сонина мама забрала ее только утром - помятую и с усилившимся заиканием.

Тем не менее, Соня могла стать хорошей помощницей вечно занятой матери. Она была воплощением чистоплотности, одной из тех, кто всегда поддерживает порядок в своей комнате и в квартире в целом. Тем не менее, оставалось необъяснимым, как ей, взрослой семнадцатилетней девушке, удалось устроить пожар на кухне. Соня просто поставила чайник греться на газовую плиту. Порыв ветра из окна - и на плите оказался тюль, который загорелся от пламени конфорки. Спустя несколько минут в огне было все помещение. К счастью, пожарные успели прежде, чем заполыхала вся квартира. Кстати, ремонт кухни и новая мебель обошлись в полторы месячных зарплаты Сониной мамы.

Но, в конце концов, хорошие способности Сони к химии и другим естественным наукам, усидчивость и старательность обеспечивали ей бюджетное место в любом медицинском институте. Она участвовала в олимпиадах и тестированиях по химии, выписывала медицинский ежемесячник “Тело человека” и прошла курсы санитаров. Безусловно, Соне светил высокий балл на вступительном экзамене.

Но становиться жертвой неблагоприятных обстоятельств - это талант. На экзамене у нее списала соседка по парте, буква в букву. Девушки получили по 0 баллов. Обе.

Соня не стала врачом, она не стала даже студенткой медицинского. Баллов, набранных ею на остальных предметах, хватило Соне на поступление в негосударственный экономический университет в соседнем городе. Естественно, только на платной основе - в подобных учебных заведениях бесплатное обучение вообще не предусмотрено.

Плакат “ТЕБЕ ПОМОЖЕТ АДСКИЙ ТРУД!” висел над столом в спальне Сони и после того, как она уехала учиться. Только года через три он ненадолго покинул свое место, тогда мама делала в Сониной комнате ремонт. Затем он был благополучно закреплен вновь, над уже новым столом. Соня приезжала домой несколько раз в год, но плакат к себе в общежитие забирать отказывалась. Он, наверное, до сих пор все там же, приколот над столом кнопками к виниловым обоям.


Дом для кота


17 июня


Степа вышел из дома в восемь вечера.

Позже его мать подтвердила полицейским, что в последний раз видела его в восемь вечера семнадцатого июня, когда провожала его в прихожей. По его словам, он пошел гулять с одноклассниками. Степа сказал «Мы посидим у Ларисы». Он сказал: «Я буду дома в одиннадцать».

И не вернулся.

Хотя Степа действительно шел к Ларисе, своей однокласснице. Он вышел из дома, зная, что опаздывает. Он должен был приехать в гости в восемь ровно, но задержался дома. Мама попросила его скачать ей фильм, какою-то старую картину о войне, и Степа просидел за компьютером лишние полчаса.

Выйдя на улицу, он вспомнил, что обещал одноклассникам купить сигарет. Сам Степа не курил, но раз попросили… Он купил пачку «Lucky Strike» в ларьке во дворе своего дома, сунул в карман побежал к остановке.

«Автобус должен быть в восемь десять, – подумал Степа, - я успею, если буду быстро идти. Если срежу через дворы и побегу – я успею. А то придется ждать маршрутку»…

В соседнем дворе, пробегая мимо пятиэтажки, он заметил, что забыл дома телефон. «Позвоню домой от Ларисы, - он был раздосадован, но возвращаться не собирался, - а то точно пропущу этот автобус».

Еще через пару дворов Степа понял, что ему, наверное, придется ждать маршрутку. Конечно, он мог бы не остановиться. Мог бы добежать до остановки, сесть в автобус и приехать в гости, а в одиннадцать быть дома. Тогда ничего бы не произошло. Но кое-что все-таки произошло, потому что Степан остановился.

Он встал как вкопанный и с удивлением смотрел на не в меру рослую девицу, стоявшую около дома под окном второго этажа с котом в руках. Да, у нее в руках был тощий рыжий уличный кот с лишаем на ухе, он извивался всем телом, стараясь высвободиться из крепкой хватки, и истошно мяукал. Девица, не обращая внимания на потуги животного, оценивающе глядела на открытое окно второго этажа. А потом подпрыгнула и точным броском отправила верезжащего кота прямо в окно. Кот уцепился когтями за раму, оттолкнулся от подоконника и исчез в окне.

Как баскетболист, Степан не мог не оценить этот бросок. Но еще больше девушка удивила его, когда, услышав крики из открытого окна, сорвалась с места и со спринтерской скоростью унеслась куда-то за гаражи. Из окна выглянула круглолицая злая женщина и, увидев оторопевшего Степу, начала обзывать его такими словами, которые запикивают даже в самых похабных телесериалах. Не сразу опомнившись, Степа бросил тихое: «Это не я», и тоже бросился за гаражи. Пробежав метров пятьдесят, он снова увидел девушку: она лежала на асфальте между двумя запертыми «ракушками», держа за заднюю лапу очередную кошку. Та отчаянно сопротивлялась, впившись зубами и когтями в руки девушки, но изменить свою судьбу была не в силах. Не замечая стоящего за ее спиной Степы, незнакомка встала, взяла кошку одной рукой и стала отряхиваться.

— Ты че творишь? – Спросил Степа. – Я здесь, сзади стою. Зачем кошек в окна кидаешь?

Вздрогнув от неожиданности, девушка выпустила из рук кошку, и та тут же рванула под гараж. Теперь странная девица стояла, уперев руки в бока, и смотрела на Степу очень недружелюбно.

— Не твое собачье дело! Че тебе надо?

— Как – че? Они же уличные, нахрена ты их в квартиры кидаешь?

— Пошел на хер!

— Они же заразные могут быть! Ты что, на голову больная?

«Больная» уже была зла не на шутку, и Степан понял, что явно недооценил ее стать. Девушка была выше его сантиметров на десять и совсем не казалась хилой. А ее короткая стрижка и массивные ботинки «Predator» визуально делали ее еще более внушительной.

— Ты что-то сказал, или мне послышалось? Может, поближе подойдешь, урод?

Степан смело подошел к ней почти вплотную. По крайней мере, он надеялся, что выглядит смелым.

— Хочешь еще повыделываться? – спросила незнакомка и неожиданно ударила его в челюсть. Степа не закричал, только отвернулся, держась рукой за щеку.

— Давай, чего стоишь! – вошла в раж девица. – Дай сдачи! Ну!

Степа получил удар ногой под колено и упал, все так же не издавая ни звука. Он сидел на земле, потирая щеку, и зло смотрел на незнакомку . Изо всех сил парень старался совладать собой.

«Вот и покатался на автобусе…» - подумал он.

— Ты что, отвечать не собираешься? – девушка с вызовом смотрела на него сверху вниз.

— Баб не бью, - наконец произнес Степа и зло сплюнул на асфальт, - даже полоумных.

Ее лицо на мгновение стало озадаченным, но уже через секунду она снова приобрела дерзкий вид.

— Очко заиграло, да?

— Да пошла ты… - Степа встал и принялся отряхивать джинсы. Проведя рукой по колену, он почувствовал, что его пальцы коснулись чего-то мокрого. Влажный, пропитавшийся кровью деним выдавал ссадину на колене.

— Больно? – спросила девушка с неожиданной заботой в голосе.

— Щекотно. – не обращая внимания на царапину, Степа одернул кофту, развернулся и зашагал обратно в сторону двора.

— Стой! – незнакомка бросилась за ним и остановила парня, положив ему на плечо не по-девичьи тяжелую руку. - Покажи колено.

— Отвали. – зло бросил он, высвобождая плечо.

— Да стой ты! Сейчас зараза попадет в кровь, а я виноватая буду. Стой ты, блин! Куда торопишься так? Джинсу подними…

Уже не пытаясь оказывать сопротивление явно неадекватной метательнице котов, он остановился и нехотя задрал штанину. Незнакомка присела на корточки, разглядывая Степино колено.

— Ух ты, как разодрал… Видать, на камушек коленом упал. Странно, что джинсы целые. Смотри, сколько кровищи.

Степа смотрел на довольно глубокую царапину безо всякого интереса. Челюсть ныла гораздо сильнее, да и продолжать общение с опасной девицей ему совсем не хотелось.

— Все? Посмотрела? Я пошел. – он одернул штанину вниз, но девушка встала и крепко ухватила его за рукав.

— Пойдем, я тебе пластырь дам. Тут недалеко.

— Да отвяжись ты…

— У меня в прошлом году знакомый умер от инфекции. Гадость какая-то в ранку попала, прикинь. Пойдем лучше, заклеишь и пойдешь.

«От нее так просто не отделаешься. – подумал Степа. – Все они такие… которые психи».

А вслух сказал:

— Я опаздываю.

— Ничего, - потянула его за рукав девушка, - успеешь куда надо. Или испугался меня? Я не съем.

— Ладно, пошли. – сказал он голосом, полным безнадежности. – Только быстро.

Минут через десять быстрой ходьбы за девушкой, которая предусмотрительно не отпускала его рукав, Степан в который раз убедился, что «недалеко» - понятие очень растяжимое. Шли они в полном молчании и, наконец, остановились у подъезда одной из однотипных блочных пятиэтажек. Дверь в подъезд отличалась от прочих лишь жалко-претенциозным сиреневым цветом и отсутствием домофона. Степа предпринял последнюю попытку отделаться от навязчивой спутницы:

— Да кровь уже засохла… Может, я пойду, а?

— Заклеишь – и пойдешь. – девушка была непреклонна. – Уже пришли.

Кровь на ссадине действительно успела застыть, и Степа без удовольствия заметил, что ткань присохла к ней и при каждом шаге угрожала болезненно отодраться от ранки. Он вздохнул и вошел в подъезд, придерживая дверь даме, которая соизволила, наконец, отпустить его толстовку.

Подъезд, не защищенный домофоном от посторонних вторжений, был загажен до невозможности: замусоренные ступени, выбитые стекла, комочки засохшей жвачки на стенах, изрисованных словами из трех букв (к сожалению, это было совсем не слово «мир»). Дружелюбные толчки в спину помогли Степе преодолеть три пролета. Обиталище девушки располагалось за деревянной дверью с номером пятьдесят восемь.

— И не страшно тебе с деревянной дверью? – зачем-то поинтересовался парень.

— А чего мне бояться?

— Грабителей, например.

Барышня рассмеялась.

— Ну, если найдут, что унести…

Она достала из кармана кожаной косухи массивную связку ключей и отперла дверь.

— Как тебя зовут? – спросил Степан, прежде чем переступить порог, словно надеясь, что знание имени этой непредсказуемой особы сможет помочь ему в случае чего.

— Алиса. – ответила она. – Заходи.

Оказавшись в тесной прихожей, Степа сразу сделал вывод, что хозяйка квартиры, несмотря на свои немаленькие габариты, является поклонницей минимализма: в пределах видимости не было ни одного предмета мебели, только беленый потолок, лампочки без люстр, стены с обшарпанными темными обоями и ворохи газет на полу. Не разуваясь, Алиса прошла в единственную комнату.

— Ты чего встал, как истукан? Иди сюда.

Он послушно проследовал за девушкой. В комнате оказалась все-таки какая-то мебель: около балконной двери в углу лежал сдутый надувной матрас, рядом с ним стояли старая ТВ-тумба (правда, без ТВ и без дверец, зато со стоящим на ней ноутбуком), табурет и высоченная стопка книг и тетрадей. Но самым интересным было даже не это: в противоположном углу комнаты стоял самый настоящий игральный автомат, разрисованный баллончиком. На нем Степа успел прочитать надписи «Панки Хой», «Анархия – мать порядка», «Панки грязи не боятся» . Там было еще много подобных граффити, но ознакомиться с ними он не успел.

— Нравится? – спросила Алиса, проследив за его взглядом.

— Ага. Работает?

— Свое отработал.

— А откуда?

— Друзья подарили.

Алиса села на пол перед тумбочкой и извлекла оттуда целлофановый пакет с упаковками таблеток, флаконами сиропов, мотками бинтов и прочим. В этой нехитрой аптечке нашлись пузырек перекиси водорода, зеленка, ватные диски и целая пачка пластырей. Все это Алиса выложила на табурет и убрала пакетик обратно в тумбочку.

— Справишься? – она кивнула на медикаменты.

— Ага. А где промыть можно?

— На кухню иди, в ванной смеситель сломался. Налево по коридору.

Открыв дверь на кухню, Степан, уже не в первый раз за сегодня, встал как вкопанный. Напротив входа, на крошечной кухне три, на три стояла настоящая телефонная будка со стенами из прозрачного пластика и телефоном-автоматом внутри.

— Вау. – только и сказал Степа.

— Будку увидел? – крикнула из комнаты Алиса.

— Ага. Что, тоже друзья подарили? – он обошел вокруг будки и даже вошел внутрь, снял трубку телефона и поднес к уху – гудков, разумеется, не было.

— Типа того.

Пронесшиеся в голове вопросы, типа «Как можно без последствий притащить в квартиру телефонную будку?», Степа решил оставить при себе. Еще несколько секунд полюбовавшись агрегатом, он повернулся к раковине. Вместе с будкой, старой электроплитой и не менее старым холодильником она составляла весь интерьер помещения, здесь не было даже табуретки. Только на полу у плиты возвышалась целая пирамида из чистых тарелок, кастрюлек и сковородки, украшенная сверху букетом ложек и вилок. Парень открыл воду, кряхтя отодрал от ссадины присохшую часть штанины и, нелепо закинув ногу на раковину, принялся обильно промывать ранку. Не найдя, чем вытереть колено, он просто закатал обе штанины вверх и вернулся в комнату, оставляя за собой на полу мокрые следы.

Алиса сидела на том же месте, только в ее руке, словно из ниоткуда, появилась большая бутылка из темного стекла. На этикетке Степа прочитал: «Liqueur», а ниже: «Irish cream». Девушка попивала ликер прямо из горла и с интересом наблюдала за Степой.

Степа взял с табуретки ватный диск, смочил перекисью и протер царапину, из которой все еще сочилась кровь.

— Меня Степан зовут. – нарушил он молчание.

— Круто. Помочь?

— Нет, я сам.

Он взял другой диск, смочил в зеленке и аккуратно намазал ею края ранки.

— Ты здесь живешь? – вопрос показался глупым даже самому Степе, но молчание было хуже.

— А что, не похоже?

— Мебели маловато.

— А мне больше и не надо.

Последним кусочком ваты Степа накрыл царапину и крест-накрест залепил двумя пластырями.

— Ну вот. – он посмотрел на Алису, словно ожидая одобрения. – Я пойду?

Девушка пожала плечами и сделала глоток из бутылки. Вдруг, словно спохватившись, она протянула бутылку Степе:

— Выпить хочешь?

Он принял бутылку, понюхал горлышко и сделал пару глотков. Содержимое ее действительно оказалось сливочным ликером, одним из лучших, которые Степа успел попробовать.

— Вкусно. – он вернул бутылку хозяйке.

— Тебе налить?

Гость замешкался. Было около девяти часов, а значит, все одноклассники на квартире Ларисы уже успели опьянеть. Возможно, его уже и не ждут. Да и навряд ли там его угостят чем-то кроме дешевого пива. «Почему бы и нет. – подумал Степа. – Я ведь уже в квартире у какой-то припадочной. Зато тут есть ликер».

— Наливай, - согласился он, - только мне домой к одиннадцати.

— Да я силой держать не буду. Возьми стакан на кухне.

Степа нашел на кухне только чайную кружку. Он вернулся в комнату, уселся на полу напротив Алисы, и она наполнила ее до краев.

«Пожалуй, пришло время для разговора» - подумал парень и спросил:

— А зачем, все-таки, ты котами в окна кидаешься?

— Я хочу, чтобы у них был дом. – ответила Алиса с наивной простотой.

Степа не стал расспрашивать об этом больше. У него было много новых вопросов.

— Может, расскажешь о себе? А то так толком и не познакомились.

Алиса отхлебнула еще из бутылки, подняла на гостя тяжелый взгляд и заговорила.


Who the fuck is Alice?

( «Кто, б..ть, эта Элис?», песня группы Smokie)

17 июня

Алиса была очень высокой.

Конечно, в журналах, по телевизору, в интернете ей случалось видеть девушек и повыше: спортсменок, актрис, манекенщиц. Всех их ничуть не беспокоил собственный рост под два метра, и Алисе ненадолго начинало казаться, что ее сто девяносто сантиметров роста – еще не повод для комплексов. Но, не смотря на такую терапию, Алисе приходилось тяжело. Даже не потому, что над ней смеялись одноклассники. Не потому, что за ней моментально закреплялись прозвища «каланча», «дылда» и подобные. Не из-за косых взглядов прохожих. По другой причине.

Представьте себе, что вы идете в гости. Например, в честь какого-нибудь праздника. Гостеприимные хозяева, разумеется, приготовят по такому случаю ужин с тремя сменами блюд, поставят на стол лучший сервиз и, конечно, сделают тщательную уборку. К вашему приходу квартира будет сиять чистотой.

Что видела Алиса, приходя в гости? Грязь. Замусоренные верхние полки шкафов. Забитые хламом антресоли. Пыльные карнизы. Жирные пятна на вытяжке над плитой. Паутину под потолком. В общем, все те грязные, темные, недоступные взгляду большинства уголки квартиры, которые могла видеть только она. То, что хозяева предпочли бы скрыть от посторонних глаз.

Как и многие высокие люди, Алиса видела много грязи.

Такой взгляд на мир никогда не казался ей преимуществом. Она с удовольствием предпочла бы видеть дома чистыми, сверстников дружелюбными, а родителей трезвыми. Но она видела мир иначе. Во всех смыслах Алиса была значительно выше многих. Во всех смыслах ее взгляду было открыто намного больше.

— Так у тебя родители пьющие? – уточнил Степа, до этого момента молча внимавший собеседнице.

— Типа того.

— А где они?

— Дома. У себя дома.

— И давно живешь отдельно?

— С шестнадцати. Пять лет.

Степан вздохнул и почесал лоб. Все, что он успел услышать от Алисы, очень его озадачило.

— Я переехала к парню. – сказала Алиса, не дожидаясь вопроса. – Классный чувак, Винт. Панковал раньше.

— А почему Винт? – спросил Степа.

— А сам как думаешь?

— Он употребляет?

— Раньше употреблял. Больше нет. Да и не панкует он больше.

— А ты?

— И я.

Степу подмывало спросить, какие именно отношения связывали ее с Винтом. И с другим винтом – который с маленькой буквы. Однако, задать эти вопросы он не решился. Он спросил другое:

— А почему ты больше не панкуешь?

Алиса помолчала, разглядывая через горлышко бутылки молочно-белый ликер. Похоже, ответ на этот вопрос она сама искала очень долго.

— Я ушла, потому что не видела смысла.

— А раньше что, видела? – он не хотел задевать девушку, но его слова прозвучали язвительно.

— Представь себе, раньше видела.

— И какой?

— Сейчас расскажу. – Алиса устроилась на полу поудобнее, сложив ноги по-турецки. – Долго объяснять.

Степа решил наполнить свой стакан второй раз.

— Мы с Винтом много говорили о панке. О музыке говорили, о панк-роке. О прикиде. Об идеологии…

— У вас… То есть, у панков есть идеология?

— Как тебе сказать… Есть. Правда, у каждого, кто называет себя панком, она своя. Если о политике говорить, то есть, например, прогрессивисты. Нигилисты есть. Им вообще на все насрать. Даже социалисты есть. Это такие, которые думают, что при социализме бухло бесплатное.

— Понял.

— Но все при этом рисуют анархию. – Алиса указала на однорукого бандита, на правой стороне которого красовалась огромная буква «А» в круге.

— Это значит «Анархия – мать порядка». – похвастался знаниями Степа. – Я в курсе. Так-то.

— Ага. «Анархия – мать порядка» - это афоризм Прудона. Был такой французский анархист, Прудон, мне про него Винт рассказывал. Винт тоже был анархистом.

— А ты?

— А я до сих пор. – Улыбнулась она. – Поэтому и отошла. Знаешь, чем занимаются панки? Они везде пишут свое гребаное «А» в круге, бухают, играют свои песенки по три аккорда, на концерты ходят. Рассуждают о смысле жизни, анархии и о том, какой мир говно. Какие все одинаковые, а они – особенные. Ставят себе ирокезы. И ничерта не делают.

— А что они, по-твоему, должны делать? – удивился Степан.

— А что делают анархисты? Восставать против режима, естественно. – Алиса сделала такое лицо, будто ей надоело объяснять ему прописные истины. - Как они сами говорят, им надо власть сокрушать. Ломать систему. Демонстрации устраивать с революциями.

От алкоголя Степа совсем осмелел и уже не стеснялся задавать вопросы в лоб.

— Так чего сама не устроишь, раз такая умная?

— Во-первых, я пацифистка… - начала Алиса.

Степа молча потер челюсть, но перебивать не стал.

— … и насильственные методы – это не для меня. А во-вторых, мы еще не на той стадии. Но панки… В том-то и дело, что все эти неформалы – они к нужной стадии даже не стремятся. Они только рассуждают, чешут языками и позируют. Им эта анархия даром не нужна. Просто слово красивое.

— Не понял, - жестом остановил ее Степа, - что за стадия?

— Даже не знаю, как объяснить… - задумалась Алиса. – Ты верующий?

— Не знаю. – пожал плечами Степа. – Скорее, да.

— Вот. Раз верующий, значит заповеди не нарушаешь. – она многозначительно посмотрела на стакан в Степиной руке. - Ну, по крайней мере, стараешься.

— Допустим.

— А зачем? Зачем стараешься не нарушать?

— Ну, как зачем… Наверное, чтобы не попасть в ад. – Степе показалось, что слова его звучат глупо, но других он не нашел. – Все верующие для этого и соблюдают заповеди. Чтобы после смерти… Ну, сама знаешь. Загробная жизнь, все дела. Земля обетованная. Потерянный рай, пис энд лав. Так-то.

Алиса энергично закивала.

— Да-да. Потерянный рай – это ты правильно сказал. А знаешь, как еще можно сказать? Можно сказать, что вся эта праведная жизнь верующим нафиг не нужна. И благодать Божья, и душевная и чистота и все такое прочее. Им рай нужен. « Для богобоязненных есть место спасения - сады и виноградники, и полногрудые сверстницы, и кубок полный…»

— Это откуда?

— Из Корана. Не суть, тоже верующие. Вот почему они все такие набожные. Им виноградники обещали и сверстниц полногрудых. А если не набожный – то геенну огненную. Короче, все это от меркантилизма, Степа. «Буду хорошим – виноградники, значит. Буду воровать и убивать – никаких, значит, садов на радуге. Одни раскаленные сковородки». Вот и вся вера…

— Это я понял, - нетерпеливо сказал Степа, - а причем тут…

— Не перебивай. Я к тому веду, что и все политические режимы построены по тому же принципу. Только все не так иллюзорно. То есть, если ты где-то накосячил, то ад тебе устроят здесь и сейчас, в режиме реального времени, а не когда-то там в следующей жизни.

— То есть?

— То есть, грубо говоря, если ты не подчиняешься государству, то ты попал. Если все делаешь как надо, то получаешь гешефт.

— А, теперь ясно.

— Ну вот. А теперь представь в современном мире анархию. Полное безвластие. Или, например, что всем верующим объявили по небесному радио, что никакого рая и ада нет. Бог и так всех любит, делайте что хотите.

— Даже представлять не хочу.

— Вот именно. – Алиса вздохнула и сделала пару крупных глотков. – В этом и проблема. Никому не нужен порядок ради порядка, чистота ради чистоты, добро ради добра. Когда от самопожертвования нет пользы, а за жестокость нет наказания, мир катится ко всем чертям. Стоит отнять у людей их ад – и это больше не люди.

Ухватив главную мысль, Степа понял, что несколько важных вопросов только что приобрели для него ответы. Он сказал:

— Значит, наступит хаос?

— Значит, да. – грустно ответила Алиса. – И без государства некому будет наводить порядок. Сегодня есть только единицы, единицы людей, которые способны оставаться людьми независимо от религии и режима. Они просто сами по себе добры, честны, порядочны – не потому, что им светит рай, не потому, что в противном случае их заберут в кутузку или их осудят остальные. Они такие только потому, что верят в свои принципы, потому, что они – настоящие люди… Но их так мало… Чудовищно мало.

Она замолчала, а Степа смотрел на ее лицо, непередаваемо печальное, умное и исполненное страшной безнадежности.

— Алиса, когда-нибудь наступит такая стадия… Да, наступит, когда все люди будут такими. И анархия наступит тоже, такая, какой ты ее видишь.

Она подняла глаза.

— Хочется верить. Но если и наступит такая гармония, то очень не скоро. А я живу сегодня. И так, как я сегодня живу сегодня, я жить не хочу.

Степан испугался не на шутку и даже икнул от испуга.

— Ты что? Руки на себя наложить собралась? Алиса, лицемеры этого не стоят, даже не думай, Алиса…

— Да я и не думала, - почему-то рассмеялась она, - просто я знаю только один способ… Такой способ, чтобы воплотить то, во что я верю.

— Какой способ? – у Степы отлегло от сердца, но он все еще был насторожен.

— Я сейчас почти ни с кем необщаюсь, но у меня есть один друг… В интернете. Он австралиец, его зовут Купер.

— Купер?

— Да, Купер Гаррет. Ему тридцать восемь лет, он очень богатый человек.

— Он анархист?

— Можно и так сказать. Но он так себя не называет. Он говорит, что считает себя просто сторонником свободного здорового общества. Общества нематериальных ценностей.

Теперь Степану стало еще спокойнее.

— Это как раз то, о чем ты говорила, да?

— Точно. – Алиса заметно опьянела, но говорила теперь с таким вдохновленным видом, с каким художники говорят о гениальных полотнах, а музыканты – о хорошей музыке. – Он думает обо всем этом то же, что и я. И он из тех людей… как раз из тех единиц, которые действительно могут обойтись без власти. Которые сами себе цари и боги, понимаешь?

— Да. – кивнул Степа.

— И с ним я тоже говорю очень много. Купер, он тоже считает, что когда-нибудь придет такое время, когда все люди станут достойны свободы. Но он не собирается ждать. Знаешь. Что он собирается сделать?

— Что?

— Он купил себе остров, да, такой небольшой остров, где-то в штате Квинсленд. В Австралии целая куча островов.

— Он там живет, на острове?

— Пока нет. Он строит там город. Даже не город, просто поселение, дома для людей, которые будут там жить. И он ищет этих людей, таких людей, как он. Он хочет, чтобы все люди, которые уже готовы к безвластию, те, которым остального мира мало… Чтобы они все собрались на этом острове и строили там свое свободное общество. Без религии, рекламы, без денег, без всей этой продажности и лицемерия… Понимаешь?

— Понимаю… - сказал парень. Он действительно начал понимать, к чему она ведет. – Этот богатый чувак, Гаррет, он хочет основать там комунну, ну что-то типа того, правильно?

— Правильно. Он потратил почти половину своего состояния, наследства от родителей. И сейчас он ищет людей, которые будут основателями этого… нового мира.

— Похоже на историю с Ковчегом.

— Ага, - рассмеялась Алиса, - а Купер – это как бы Ной. И он позвал меня туда.

— Туда – на остров? – удивился Степан.

— Да, на остров. – Алиса опять улыбалась своей очаровательной пьяной улыбкой, самой счастливой и доверчивой из всех улыбок, которые когда-либо видел Степа. Он вылил себе в стакан остатки ликера и выпил залпом. От этого голова его закружилась еще сильнее, и стало нестерпимо клонить в сон. Но он не хотел оставлять этот разговор незавершенным.

— Так ты… Ты поедешь туда?

— Я получу. Полечу в Австралию, да. Наверное. – тут улыбка ее сделалась печальной.

— Наверное?

— Я еще не уверена.

— Но ведь ты мечтаешь об этом, так? – вопрос его прозвучал скорее как утверждение.

— Так, - кивнула Алиса, - только накоплю на билет в Австралию… Все, что нужно – это купить билет. Остальные расходы берет на себя Купер. Я накопила уже примерно на треть.

— На треть билета?

— Да, почти. Я работаю… Работаю промоутером. Почти все уходит за квартиру, но я меня еще есть время.

— Много?

— Три недели.

Даже опьянение не помешало Степану соотнести размеры зарплаты промоутера и стоимости билета. «Это невозможно физически». – подумал он и спрятал глаза.

— Я уверен, что ты улетишь туда.

— Я тоже.

Степа подполз к ноутбуку.

— Время без пяти одиннадцать… Мне скоро домой.

Алиса зевнула.

— Ага… А мне уже спать хочется, сейчас вырублюсь…

Она не соврала. Растянувшись на полу, она положила ладонь под голову и закрыла глаза.

— Толкни, как будешь выходить.

— Хорошо. – Степа лег в метре от нее. – Я пойду минут через пятнадцать.

Через пятнадцать минут Степа благополучно уснул прямо на полу в позе эмбриона, поджав под себя ноги и уткнувшись головой в собственные колени.

Последнее, о чем он подумал, прежде чем провалиться в сон, было то, что за весь вечер Алиса ничего не спросила о нем. Степе показалось, что он, похоже, совсем её не интересует. Алису вообще мало что интересовало, кроме страны чудес в ее голове.

Сторінка з

Будь ласка, увійдіть (або зареєстуйтесь) щоб залишити коментар